НЕТ ДЕВИЗА НА ЩИТЕ
«Арефьевский круг» / Любовь Гуревич, Санкт-Петербург
Общность, ныне обозначаемая как арефьевский круг, возникла во второй половине 1940-х в стенах СХШ, то есть Средней художественной школы при Институте живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина, где учились Александр Арефьев (1931—1978), Шолом Шварц (1929—1995), Владимир Шагин (1932—1999), Валентин Громов (р.1930). К ним присоединился студент архитектурного техникума Рихард Васми (1929—1998). Группа подростков, которую Арефьев повёл тогда на поиски «потрясающего объекта виденья», была много больше, в частности, среди них был Родион Гудзенко (1931—1999). Но эти пятеро, выбрав тогда свою судьбу, остались верны ей до конца, и все они в полной мере осуществились как художники. Осуществились, думаю, и благодаря своему содружеству.
А когда оттепель настала, ей не поверили: Арефьева и Гудзенко именно в 1956 году посадили, остальных таскали на допросы. Их характеры сформированы не оттепелью, а, как они сами утверждали, военной детской беспризорностью. Беспризорные дети, а потом и до сих пор — беспризорные гении.
Вместо манифеста — стихи Роальда Мандельштама (1932—1961): он был центром их круга в 1950-е, любовь к его поэзии объединяет их всех.
Не раздуть в гремучий пламень
Угли тлеющей зари!
Мы живём, вгрызаясь в камень,
Извиваясь как угри —
Только крысы неолита
В свалке каменных корыт
Так терпением набиты,
Молчаливы до поры!
В этой ситуации они не мыслили себя группой — только компанией. Функция группы — сделаться видной на фоне, заявить о себе. Им же нужно было остаться незаметными. Они и одевались так, чтобы ничей взгляд не мог выделить из толпы. «Наша живопись нужна нам самим, нашей компании, от чужих её нужно прятать», — вспоминал Арефьев. И стимулом для немногих, буквально единичных экспозиций было не показать живопись кому-то, но — сравнить холсты.
С другой стороны, группа — это то, что выделяет сторонний взгляд товарищей по цеху. Объединяя нескольких в «они». Это было уже в СХШ. «Я не был столь свободен, столь уверен в себе, как они», — говорил их одноклассник и друг Кирилл Лильбок. «Это были первые люди, которые начали уважать не общество, а себя», — формулирует другой одноклассник, Михаил Войцеховский.
Всех, кроме Шварца, из СХШ исключили. Продолжить художественное образование удалось только Громову: лет через десять окончил заочный Полиграфический институт. Но и он всю жизнь кормился отнюдь не художественными работами: был рабочим в типографии. Никакого профессионального статуса — и никакой пришибленности, наоборот: «невероятное самомнение, переходящее в хамство», — вспоминает их более респектабельный приятель Валерий Траугот. Они были первыми, кто сознательно противопоставил себя официозу, выбрав социальное отщепенство, — это требовало особых характеров, отнюдь не тех, что в быту относят к «хорошим». Это требовало героизма — кажется, только Арефьев и применил категорию героизма к занятиям живописью. Экстремальность блокадного быта, формировавшая его характер, таким образом внесла свой вклад в искусство. «Подвиг — увидеть конкретность, изобразить её остро, — говорил он. — А какая тебе потом расплата (пусть хоть повесят за яйца) — неважно». Вот и вся программа. Они не были склонны к теоретическим обоснованиям. «Нет девиза на щите», — пишет Мандельштам. Но есть щит. Ибо идёт битва. «Мотив некого сражения, противостояния, скрытого за происходящим, у Мандельштама постоянный», — замечает исследователь его творчества Борис Рогинский в книге «История неподцензурной литературы: 1950-1980-е годы». В одном из писем Мандельштам называет их общность «крепостью». А Васми однажды предложил именовать её «Орденом нищенствующих живописцев». «Орден» вызывает ассоциации одновременно с рыцарством и с монашеством: воинственность, аскетизм, служение.
После смерти Васми в его бумагах обнаружился рисунок обложки книги о группе с двумя им придуманными вариантами названия: «Арех и соратники» и «Ареховщина». Из этого ещё раз следует: Арефьев был лидером бесспорным. Но при своём огромном энергетическом преимуществе, напоре он не только не задавил ничью индивидуальность, но заставил каждого резче её выявить. Он стимулировал и поощрял. Он принуждал заниматься искусством. Шварцу, который был фейерверком идей, но работал мало, говорил: «Не напишешь к завтрашнему дню картину — дам в морду». Кроме необычайной энергии — интуиция, вкус, артистизм, ясность ума, широта диапазона и творческого и человеческого.
В ленинградской неофициальной художественной среде их называли «арефьевцами». По аналогии с сидлинцами, стерлиговцами. Но Сидлин, Стерлигов — учителя, на одно-два поколения старше своих учеников. Арефьев же — ровесник и товарищ. У учителей нет той горячности, которой «с головы до пят» охвачен подросток.
Арефьева интересовали объекты, «приводившие в особый тонус», — редкие, ускользающие, живущие «страстной жизнью».