В «ПЕТЕРБУРГЕ» МЫ СОЙДЁМСЯ СНОВА
«Петербург» / Анатолий Васильев и Владимир Овчинников, Санкт-Петербург
Группа «Петербург» появилась в Ленинграде во времена «хрущёвской оттепели», просуществовала около шести лет, с 1965 по 1971 год, её лидером был Михаил Шемякин. Анатолий Васильев входил в эту группу, Владимир Овчинников дружил с Шемякиным, но представляет взгляд стороннего наблюдателя. Свидетельство участника прозаично, дружеские воспоминания — мифологичны. Впрочем, прошло много лет, истина, вероятно, посередине.
АНАТОЛИЙ ВАСИЛЬЕВ
Когда появилась группа имени старого города?
Для меня, в начале 1960-х, до создания группы «Петербург», предшествовали встречи художников на квартире Олега Лягачёва на Боровой улице. Место непарадное, по-советски запущенное. В двух комнатах коммуналки жили его мать с сестрой и Олег с братом Владимиром. Олег учился заочно на искусствоведческом факультете Академии художеств. С ним у меня сложились многолетние творческие и дружеские отношения. В доме Лягачёвых была большая библиотека книг по искусству. Мы с Олегом много говорили о живописи, писали картины, делали ироничные рисунки в стиле русского лубка на темы коммунального быта. В 1964—1965 годах мы издали рукописные альманахи: «Парус» и «Чертополох» с нашими текстами и иллюстрациями.
В 1962 году мы с Олегом познакомились с Михаилом Шемякиным на его персональной выставке в редакции журнала «Звезда». Меня поразила его собранная, волевая и в тоже время утончённая живопись: натюрморты, портреты, символические композиции. После этой выставки Шемякин стал бывать на Боровой у Лягачёвых, а мы — у него в мастерской на Загородном проспекте. Вскоре, в 1963 году, Шемякин создал и возглавил творческую группу «Петербург».
Именно так, а не «Санкт-Петербург»?
Во всяком случае, в разговорах всегда употреблялось название «Петербург». Сначала были общие идеи — встречаемся, смотрим работы друг друга, обсуждаем, обмениваемся репродукциями. Шемякин собрал великолепную коллекцию репродукций произ-ведений старых мастеров и живописцев ХХ века.
А манифесты?
Первый манифест о создании группы «Петербург» заявлял о своих разнообразных творческих приоритетах в русском искусстве, от XVIII века до Филонова, Малевича, Петрова-Водкина, а также великих мастеров западно-европейской живописи. Манифест «Метафизический синтетизм» появился позже, с приходом в группу художника и философа Владимира Иванова. Но сначала было объявление о создании группы, оно содержалось в письме художников к секретарю обкома КПСС Г.П. Александрову. Просили предоставить мастерские, разрешить выезд за границу для изучения мирового искусства. Писали о том, что ЛОСХ узурпировал власть и оказывает сильное идеологическое давление на молодых художников. Конечно, нам не только отказали, но и пригрозили психушкой.
Потрясающий был документ по своей наивности и смелости.
Но ведь была оттепель, кто-то, наверное, выезжал в соцстраны?
Кто-то, может быть, и выезжал, но только не мы.
Часто называют разные составы группы. Кто в действительности входил в «Петербург»?
Изначально это были Михаил Шемякин, Владимир Иванов, Олег Лягачёв, Анатолий Васильев, Евгений Есауленко, Лев Зайцев. Позже появились попавшие под неодолимое влияние Шемякина Андрей Геннадиев, мухинцы Владимир Макаренко и Геннадий Сорокин.
Что это было за общение?
Небольшое пространство мастерской Шемякина было им преображено в особый, уникальный мир вне времени и окружающей действительности. Мы иногда вместе рисовали, у Миши всегда стояло несколько натюрмортов, но главное были наши беседы о творчестве. Мы выходили гулять в белые ночи, вспоминая о Гоголе и Достоевском.
Шемякин мог позвонить среди ночи, чтобы договорится о встрече или сказать, что утром надо бежать смотреть фильмы из коллекции Госфильмофонда.
Он создавал поле, «густое» и интересное. Не учил, у каждого художника нашей группы были свои предпочтения. Мне были ближе фламандские «примитивы» с жемчужной серой гаммой, Шемякину — Пуссен и Шарден, голландские мастера.
Собрания «Петербурга» были закрытыми?
Да, мы собирались в своём, тесном кругу. Устраивались рыцарские застолья с глинтвейном, для этого Шемякин сделал специальные керамические кружки. Мы часто произносили тост «a Paris», но никто не говорил об отъезде. Все мечтали о Париже как о некой недостижимой точке. Первыми там оказались Шемякин и Лягачёв: Шемякин — в 1971-м, Лягачёв — в 1975-м. Но мы общались с художниками разных направлений: Владимиром Стерлиговым, Львом Сморгоном, Эдуардом Зелениным, Геннадием Устюговым, Александром Арефьевым, Рихардом Васми, Шоломом Шварцем и многими другими. Встречались с поэтами Виктором Кривулиным и Олегом Охапкиным.
Иными словами, группа знала весь ленинградский андеграунд. Против кого дружили?
Этого не было. Но хорошо знали творчество Евгения Михнова-Войтенко, Михаила Кулакова, Владимира Овчинникова.
Выставок не устраивали?
Шемякину однажды предложили показать свои работы на выставке в ЛОСХе, но открытие так и не состоялось, последовал запрет.
А в квартирных условиях?
В нашей среде такого желания не возникало. Иногда составлялись стихийные собрания наших работ на Боровой у Лягачёвых, но слово «выставка» никогда не использовалось. Показы не афишировались даже в своей среде.
Шемякина не интересовали квартирные выставки, но когда его пригласили в Новосибирский Академгородок — а это произошло вскоре после показа там Филонова, — он охотно принял предложение.
Работа Шемякина и Лягачёва эрмитажными такелажниками как-то сказалась на группе?
Они были плохо приспособлены для тяжелого физического труда, но у них появилась возможность копировать и изучать музейное собрание, что было очень ценно. Шемякин позже рассказывал много курьёзных историй из «музейной» жизни. Наградой за их тяжёлый труд было разрешение на выставку, которая просуществовала один день и была запрещена, а директор Эрмитажа Артамонов — уволен.
После отъезда Шемякина группа «Петербург» распалась?
Она просуществовала ещё некоторое время, а в 1975 году Шемякин прислал из Парижа письмо о роспуске группы.
ВЛАДИМИР ОВЧИННИКОВ
Вы подружились с Михаилом Шемякиным до создания группы «Петербург»?
Был такой художник Евгений Павлович Семеошенков, наш гуру. Он жил в Апраксином переулке и зарабатывал на жизнь портретами для школ и присутственных мест. Его специализацией были Чехов и Белинский. Артель на 10-15 человек по изготовлению портретов вождей и писателей находилась в том же Апраксином переулке. Жанр назывался портрет сухой кистью методом «припороха». В размер холста — 60х80 либо 100х75— брался лист ватмана с нарисованным портретом персонажа. Затем по линии рисунка ватман пробивался дырками через 1 см, они набивались графитной пылью, дальше холст красился.
К сожалению, Семеошенков мало работал для себя. Я жил тогда в Шувалово, иногда мы с ним ходили на этюды на Суздальские озёра.
В Апраксином у Семеошенкова собирались разные люди, но группы его не интересовали. Там я познакомился с Шемякиным, это было в 1959 или 1960 году.
Незаметно для меня образовалась группа «Санкт-Петербург». Им нравилась аббревиатура «СПб», на вопросы посторонних о смысле они отвечали: «спецпсихбольница».
После возникновения группы ваши отношения с Шемякиным изменились?
Нет. На их сакральные собрания меня не приглашали. Совместные живописные и графические упражнения, которыми они занимались, шли под названиями «метафизическая живопись», «метафизическое искусство». Такая идея меня не согревала, не была близка.
Но ваши ангелы на железной дороге — разве не метафизика?
Значит, метафизика столь многогранна. Это было параллельное существование в творчестве. Шемякин создал свой мир, узнаваемый, убедительный, органичный. Но это был не мой мир, в те годы я искал, и только с начала 1970-х считаю себя самостоятельным художником.
Зачем, на ваш взгляд, был создан «Санкт-Петербург»?
Шемякину было постоянно нужно, чтобы кто-то находился рядом, такой оруженосец, идеологический соратник и в некоторой степени мальчик для битья. Им работал Лёва Зайцев. Что-то их связывало, «брудер» (брат) — так он обращался только к Лёве. Зайцев пытался что-то «красить», но, находясь так близко от Шемякина, это было невозможно.
Шемякин был лидером, группа на своих бдениях разыгрывала сценки из Гофмана. Михаил с детства им заразился. По сути, чтобы он ни делал по сей день, он иллюстрирует Гофмана.
Теоретическое обоснование у группы появилось позже, с приходом Владимира Иванова.
Книги Гофмана были доступны?
Это были переводные издания до 1917 года, добытые у букинистов.
Как восприняли другие неофициальные художники появление группы?
У «СПб» не было установки популяризировать своё тайное знание. Это была закрытая ложа, не предполагавшая выставок. Они ставили красивые натюрморты. Сообща покупали на рынке баранью тушу, она вешалась в Шемякинской комнате-мастерской с высокими потолками на Загородном. Туша висела до тех, пора пока не начинала смердеть, и в ней не заводились черви. Только тогда со священным трепетом её выкидывали.
Группа сопоставляла себя с делением на официоз и неофициальное искусство?
В этом я был с ней солидарен: мы ни кем не боролись, это было совершенно исключено. Начинать борьбу с кем бы то ни было, с советской властью, Союзом художников, участковым милиционером — это поневоле принимать их правила поведения. Насколько это удавалось, мы жили, как будто всё это досадная помеха, как дождь с мокрым снегом. Ни один нормальный человек не будет менять своих планов из-за того, что дождик идет. Он просто оденет калоши и возьмёт зонтик.
Существовала ли проблема добывания материалов, холста и красок?
Основная проблема — кисти. Те, что выпускались в СССР, годились только для размазывания клея. Как-то в библиотеке АХ мы увидели, что в дни выдачи стипендий приходят два мужика, которые делали хорошие кисти.
Мы придумали свой ход, это была идея Семиошенкова.
На Невском был магазин книги социалистических стран, там периодически появлялись альбомы по искусству. Мы сбрасывались, покупали самый большой альбом с репродукциями, расшивали его, вырезали репродукции и заделывали в паспарту, чтобы они имели товарный вид. Затем продавали их студентам АХ, которым альбомы часто были недоступны, и на каждой репродукции мы наваривали копеек по 20. На эти деньги покупали кисти у тех самых мужиков.
Какие-то имена Шемякин упоминал в разговорах?
Его кумирами были Босх, Грюневальд, Сутин, Модильяни, немецкие экспрессионисты.
А Бэкон?
Теперь это моя икона, но я узнал о нём в начале 1980-х. Уверен, что «Петербург» про него не слышал. Не могу вспомнить никого из живущих, о ком бы они говорили, кроме Пикассо.
Шемякин не говорил, что надо поехать посмотреть мир?
Разговоров не было, но один раз он приехал в Шувалово ко мне на день рожденья и сказал моей маме, что ему здесь всё не нравится. Она осторожно заметила, что, может быть, попытаться переехать в Москву. «Нет, если уж ехать, то в Париж или Нью-Йорк», — сказал Шемякин. Это был 1969 год. Тогда у него в голове это сидело.
Как вы попали в эрмитажные такелажники?
Как-то замечательный копиист и театральный художник Вахтанг Кекелидзе копировал «Бобового короля» Йорданса. Я часто ходил в Эрмитаж, увидел его работу, подошёл, мы разговорились. Он меня «вставил» в Кировский театр маляром-декоратором. Вакансия образовалась по причине восстановления старых спектаклей, мы работали над «Хованщиной» и «Декабристами». Бригадой руководил Кирилл Кустодиев, сын Бориса Кустодиева. Я служил Ванькой Жуковым: натяни холст, загрунтуй холст, разведи жёлтый колер, сбегай за водкой.
Потом программа восстановления спектаклей закончилась, и меня сократили. Позже в Консерватории этот опыт пригодился, когда в выпускном студенческом спектакле — опере «Нос» Шостаковича — я делал декорации, Шемякин — костюмы.
После сокращения год тунеядствовал, потом Михаил позвал в такелажники. Бригадиром мужской группы был Костя Кузьминский. Это было наиболее благоприятное место для выживания неофициального художника. Нам разрешалось бесплатно копировать. Я копировал Снайдерса и почему-то Гогена. Шемякин — Пуссена и малых голландцев.
Мы работали с семи утра, в три обычно заканчивали. Там была масса интересных людей, мы гоняли чаи с начальником Арсенала, с заведующим Отделом знамён. Иногда в свои закрома нас допускала Анна Григорьевна Барская, хранитель французской живописи.
На вас с Шемякиным сильно повлияло внезапное закрытие «выставки такелажников»?
Была депрессия, мы были нахальными, но и чувствительными мальчиками. Противнее всего были беседы с людьми в серых костюмах. «Вы же хорошие художники, вы талантливые люди, а работаете дворниками. Вам нужно учиться в Академии художеств. Уходите отсюда, идите учиться. Хотите рекомендацию?» Мы не хотели такой рекомендации.
Вместе с Шемякиным подали документы в духовную семинарию. Нас не приняли, сказав, что им не нужны выставки. Советовали придти через год, когда всё подзабудется. Но мы больше не вспоминали эту историю.
Беседовал Дмитрий Новик, Санкт-Петербург