ПЕРЕСМЕШНИКИ
«Мухомор» / Константин Звездочетов
Искусство как образ жизни и образ жизни как искусство — оба определения подходят для описания тактики и практики «Мухоморов». Такого искреннего и непрерывного веселья выдумщиков в нашем актуальном искусстве, наверное, больше не будет. Без лишнего мудрствования, но и не без оглядки на новейшие теории, эти художники сотворили множество качественных документов и артефактов, формирующих контекст искусства рубежа 1970—1980-х. И совсем не удивительно, что многие «мухоморские» идеи и образы до сих пор востребованы — их пытаются повторить, цитируют и апроприируют.
«Мухомор» — случайное объединение маргиналов или что-то более художественно-серьёзное?
С Володей и Серёжей Мироненко я учился в Школе-студии МХАТ, а братья Мироненко учились со Свеном Гундлахом в школе, а тот учился в Полиграфе с Каменским… Но всё это было, конечно, не просто так.
В подростковом возрасте я был, как сейчас принято говорить, «новый левый», то есть вполне антикапиталистических взглядов. Почему-то я считал, что воздействовать на массы надо искусством. Мой приятель Илья Смирнов занимался рок-музыкой, а я решил пойти в изобразительное искусство. И стал искать сообщников. После недолгого общения с Володей Мироненко мы поняли, что оба страшно любим современное искусство. Мы стали всё обсуждать, нам хотелось придумать что-то такое, чего до нас никогда не было. Мы говорили, что концептуализм — это уже давно пройденный этап… Хотя про всё это искусство мы, сказать по правде, знали только из книжек вроде «Кризиса безобразия» Лифшица…
Нам хотелось создать не просто группу, а движение. И хотя хиппи мы как-то не любили, а панки казались нам чистым заимствованием с Запада, интенции наши были вполне с ними сходными — всё те же эскапизм и маргинализм… То есть мы были, конечно, не поганки, но грибы на обочине цивилизации, на помойке, ядовитые… Поэтому и придумали такое название «Мухомор». Это было типично подростковое желание — сбиться в стаю. С одной стороны, хочется быть ни на кого не похожим, а с другой — таким же, как все.
До официального объявления о создании группы что-то делали в плане искусства?
Началось наше объединение в 1976 году, постепенно, вяло. У нас были какие-то выступления, мы ещё никак не назывались, собирались в подпольных точках. Или, например, мы приняли участие в выставке на Малой Грузинской — под видом вешальщиков проникли в зал и повесили свои работы…
Официальный день рождения «Мухомора» — и по совместительству, кстати, День работников хеппенинга — 24 марта 1978 года. В этот день мы здорово напились и как-то так решили, что группа создалась…
В среде, позже известной как НОМа, мы появились с акцией «Вечер памяти поручика Ржевского», которая сама по себе мало походила на концептуализм, но почему-то всем понравилась, и нас приняли в герловинско-монастырско-кабаковскую тусовку.
Вы сознавали себя как часть концептуально-актуального сообщества?
Поскольку узок был круг этих людей… Получилось так — Каменский был племянником Грибкова. А Грибков познакомил нас с Герловиными, а я даже был одно время в группе «Удвоение» (Чернышов, Длугий и Бич)… Недолго, пытался свои пути искать…
Учился у старшего поколения?
Скорее, пытался присосаться…
В Царицыно они устраивали формалистический перформанс «Треугольник», и я там фигурировал как автор, участник группы «Удвоение», и очень гордился этим. Мне тогда было девятнадцать лет.
Мы не то чтобы учились, но как-то соприкасались с этой группой, воспринимали у них некие мысли. Постепенно Свен и Вова Мироненко стали очаровываться Монастырским и всякими модными идеями, поскольку они, в отличие от меня, не были «новыми левыми». А я считал, что это прозападная интеллигенция, а поскольку Запад — капиталистический, я, конечно, не приветствовал таких увлечений.
Как вы в этой системе пытались самоопределиться? Уже ведь маячил признак концептуалистской НОМы…
Ну, НОМы ещё как таковой не было, потому что кабаковоцентричную систему Монастырский только начинал создавать… Понятно, что его уважали, но сама мифология только создавалась.
Нам не нравилась игра в духовное искусство. Важно было теоретизирование, которого сейчас не хватает. Большинство из нынешних художников просто калькируют то, что они прочтут нового — в лучшем случае — у каких-нибудь французских философов. А тогда почти каждый художник — это была теория. Было мало артистизма, подражания.
У «Мухомора» была какая-то общепринятая теория?
Скорее, теория отрицания. У нас было несколько программных документов. Утверждали, что новую теорию надо создавать каждый день. Каждый день нужно быть человеком нового взгляда, поэтому мы за свои предыдущие высказывания — а тогда текст, изображение и звук не различались, грани были стёрты — как бы снимали с себя ответственность. Потому что на следующий день мы — другие люди, у нас другие взгляды. У нас каждый день была новая теория. Ситуация постоянного изменения.
Узнаваемый стиль у группы сразу появился?
Мы считали, что наличие стиля — это смерть. Узнаваемый стиль важен для коммерции, а, на наш тогдашний взгляд, искусство должно быть неуловимо. Одно время мы утверждали, что нужно быть глупцом и не должно быть никаких реминисценций, есть некий животный жест… Но на следующий день мы говорили, что необходима какая-то интенция… Парадокс состоит в том, что, следуя своей теории отрицания, мы избегали стиля, но тем не менее стиль сложился вполне определённый. Думаю, прежде всего — это игровой стиль. Я уверен, что игра присутствует в практике большинства художников, но она очень завуалирована, и если человек играл, то он никогда в этом не сознавался. Мы же всё выворачивали наизнанку, прежде всего именно играли, а где-то внутри уже было какое-то искусство…
Мне кажется, что игра — это вообще самое серьёзное. Первое, что человек делает, когда у него появляется разум, — начинает играть.
Допустим, первая ваша игра была в том, что вы незаконно развесили на Грузинской картины. А потом какие были игры?
А что было не игра? «Аптарт» — это тоже была игра. Игра в квартирные выставки. Потому что квартирных выставок и до этого было очень много. «Аптарт» — это был жест такой: мы изображаем квартирные выставки, мы изображаем акции. То есть своего рода мимезис. Вот, например, «Коллективные действия» устраивают свои «поездки за город» — и мы тоже проводим акцию за городом, но мы делаем пародию. Тупость, идиотизм всякий внешний, показной, у нас очень приветствовались…
А в плане искусства — что вы определяли для себя как искусство?
Следуя теории отрицания, сначала мы могли говорить — всё искусство, а потом — не всё искусство… Очень важен был постулат «Искусство принадлежит тем, кто его обрабатывает». Это сейчас есть художники, публика, коллекционеры и те, кто им советует, что покупать, а тогда не было разделения труда — мы от начала и до конца обрабатывали искусство.
То есть и вы сами — искусство?
Нет, искусство было то, что между нами. Жизнь — игра, наше поведение и жизнь — искусство. Мы не вели себя просто так, мы приходили и сразу начинали устраивать дурки.
Какие, например?
Пришли в гости с банками варенья, забили этим вареньем унитаз и убежали… Или все пришли в гости в банных халатах. Это похоже на поведение дадаистов и футуристов…
Вы воспринимали это как художественную деятельность, как акцию?
У нас не прекращался этот процесс — художественный, жизненный. Сейчас я разделяю — у меня есть жизнь и есть ремесло, — а тогда не делили. Ты встал утром и ты — «мухомор», ты так живёшь, так разговариваешь и так ведёшь себя. И это было естественно.
Многие вещи, которые сейчас назвали бы акциями, мы делали каждый день. Только у нас это называлось не акция, а выходка. К нам подурачиться приезжали друзья, например, из Питера…
Сейчас потребительский рынок даёт такую жвачку, которую трудно переварить. А тогда происходило бурление, булькание, встречались люди разного культурного уровня, разных представлений, и всё это перемешивалось. Музыканты, поэты, художники — и никакой границы не было. И всё это было, на самом деле, — игнорирование советской действительность, социальности. Не протест, но именно игнорирование. Другая жизнь.
То есть вы мухоморили непрерывно.
Это была миссия, ты нёс это, и всё.
Кроме акций какие-то артефакты создавали?
В форме пародии, подражательства. Герловины делали всякие буклеты. Очень сильная была культура альбомов — и мы много делали «литературы», много текстов писали, в том числе квазитеоретических. Всё было квази. Но при этом они были с картинками, которые потом тоже унёс поток времени. Каждый день что-то рисовали, писали, друг другу показывали, читали в ответ… Это было такое пересмешничество…
Подписанных «мухоморами» живописных работ осталось, кажется, не слишком много? Хотя писали вы, наверное, не мало?
Началось у нас с картин — «Картина имени Андерсена» и «Охота индейцев на орла» — они, кстати, были написаны в день рождения группы. А последнее большое совместное полотно называлось «Праздник Спартака».
А вообще вместе написали очень много. Сохранилось — процентов десять. Огромное количество вещей было похищено КГБ во время обысков, очень многое — уничтожено нашими родственниками из страха, что-то отдавали людям каким-то на сохранение, а оно потом растворилось… Грустить об этом не стоит.
Потом в «Аптарте» я был назначенный на живопись — меня бросили на живопись, и я стал делать «типа живопись».
У вас было равноправие — решили большинством голосов, что Звездочётов будет живопись делать?
Да нет, просто подумали: а давай ты будешь на живописи, ну, на таком бытовом уровне. Формализация имитировалась.
Самые яркие акции — с твоей точки зрения.
По большому счёту, мне сейчас всё кажется говном страшным…
Ну, вот «Два мухомора». Огромная красная материя с дырочками. Все публика построилась в каре, надела на себя эти дырки, и пошли. Пришли на какую-то полянку, где стояли куклы, накрытые красными тряпками… Когда я шёл в этом огромном поле, было чувство, как будто ты плывёшь в чём-то плотном и красном. Девчонки смеялись, хмурое небо, ощущение невероятного праздника, эйфории. Участвовало много народу. Это происходило где-то в Подмосковье.
Была акция в метро. Мы провели весь день в метро, от открытия до закрытия. Потом навертели, конечно, про инфернальный рай и всё такое… Но главное — был эксперимент жизни под землей. И выяснилось, что в подземном мире не хуже, чем на поверхности. К нам приходили гости. Мы проехали все станции. И кто на какой станции жил — они нас навещали. А мы на каждой станции вели дневник. Вот такая простота была.
Всем не понравилась, а мне до сих пор нравится акция с расстрелом. Я считал, что это очень радикально и революционно, и с другой стороны — смешно. Мы пригласили народ, публику художническую. Нацепили каски. Полувоенные. И сообщили всем, что пригласили, чтобы расстрелять. Желающие есть? Вышла какая-то девушка беременная и Реб Хайм Александр бен Авроом. И выпало быть расстрелянным Авроому. Мы отвели его в лесок, публика осталась в стороне. Раздался выстрел. Что дальше делать? Решили его вынести. А он говорит: «Вы меня только аккуратно поднимайте, я вчера обрезание сделал». Вынесли и накрыли флагом ДОСААФ, на том и разошлись. Он так и остался там лежать, а его приятель, тоже религиозный, над ним какие-то молитвы стал читать на иврите… Это было в 1979 году.
Ещё была акция «Скобки». Всех собрали где-то на юге от Москвы. Там много мухоморов росло. За пару часов до появления публики мы там в ящике зарыли Свена. У него была трубочка для дыхания, он вёл дневник, всё документировал. Ужас был в том, что к нему в ящик муха залетела. Прибить её ему было как-то неловко, и она там жужжала всё это время, сводя его с ума…
А мы на поверхности стали какую-то фигню пороть, что вот, мол, нам досталась карта, и мы тут сокровище будем искать. Долго и неумело рыли, вырыли много ям. Потом нашли наконец, раскрыли ящик, и оттуда выскочило наше сокровище и убежало в лес. По нужде.
Мы, конечно, уже знали про Венскую школу и все эти кровавые дела, но мы всё-таки хотели, чтобы в конце было смешно, а не грустно.
Для вас, в отличие от других групп, которые ориентировались на что-то, знание было совершенно не пагубным, поскольку ваша задача была — пародировать.
Ну, не пародировать, а как бы показать по-другому. Мы апроприировали искусство, этот пафос выразился в названии другой группы, где я участвовал, — «Чемпионы мира».
Последняя какая была акция?
Не помню точно… Кажется, жуткая псевдосакральная в МИФИ. Какие-то кардиналы, свечи, речи, завязывали глаза публике…
Одна из последних — «Кто сей божественный фиал разрушил как сосуд скудельный?» Это было в рамках «Аптарта». Я в туркменской шапке, завёрнутый в красную тряпку, стоял в каком-то закутке и пронзительно глядел на публику. Страстным идиотским взором. А Свен и Каменский сидели по краям не то в тюбетейках, не то в кипах и били надувными брёвнами в такт. А потом мы встали, взялись за руки и включили песню Окуджавы. Такой тотальный идиотизм… Да, а потом была акция «МозгА» с чтением 12 стихов, которые имитировали «урловую» поэзию — Высоцкий, дворовые песни вперемешку с индийскими песнями.
Внутри группы мирно сосуществовали?
Ссорились, конечно, но только по принципу «сам дурак», по идеологическим вопросам — нет. Стремились вообще к деидеологизации. Вот почему у нас и отрицания советской власти не было, потому что отрицание советской власти — это тоже идеология.
В жизни важна психологическая совместимость, симпатия, и это у нас было. Не было конкуренции. Атмосфера была очень хорошая.
Долго это продолжалось?
По большому счёту — до перестройки. А в перестройку началось: разные другие элементы, желание репрезентативности, ушло ощущение лаборатории. Накануне перестройки мы были на пороге какого-то невероятного открытия, что вот, мол, мы сейчас такое придумаем… Нам уже было не так интересно, что делается там. Такое ощущение создалось, что дальше ушли.
А потом «Мухоморы» слились.
Разошлись по индивидуальностям?
Вообще, группы больше пяти лет по-настоящему не держатся. Потом начинается индивидуализация, все делят песочницу. А для нас первоначально было очень важно — не подписывать своими именами. В «Аптарте» каждый уже стал тянуть на себя…
А в первое время вам не сложно было договориться на такую анонимность мухоморскую?
Нет, абсолютно не сложно, это был изначальный подход. Просто с определённого момента каждый стал говорить не «мы», а «я».
И как вы рассорились?
А мы не рассорились, мы раззнакомились. Мы сохранили очень хорошие чувства друг к другу. Мы просто не общаемся. Осталось родственное что-то, но с другой стороны, всё переговорили уже.
Разложил нас «Аптарт». Нас стали называть «новой волной», мы относились к этому иронично. Нам нечего было брать на Западе. «Мухоморов» становилось больше, у каждого стало появляться своё «я»… Потом нас всех забрали в армию. В воспитательных целях.
Вас забрали в армию на подъёме группы?
То есть, на взлёте офигенном. У меня было прекрасное состояние, я фонтанировал идеями. Я не переставал и в армии думать, у нас со Свеном была активная переписка.
А приехали, и всё как-то — хоп! Мир стал ещё больше. Не только группа, а вообще…
И когда мы уже после службы встретились, в 1985 году, что-то не задалось. У меня появились «Чемпионы мира», у Свена — «Среднерусская возвышенность», перестройка началась. Совсем другой период.
Беседовал Леонид Лернер
Материал подготовлен при содействии
Фонда «Художественные проекты»