ХУДОЖЕСТВО В ФОРМЕ ДИСКУРСА
«Инспекция Медицинская герменевтика» / Сергей Ануфриев и Павел Пепперштейн
Группа была основана в 1987 году Павлом Пепперштейном, Юрием Лейдерманом и Сергеем Ануфриевым (в 1991-м вместо покинувшего группу Лейдермана старшим инспектором стал Владимир Фёдоров). «МГ» — одна из самых известных на Западе групп, вполне соответствующая тамошним представлениям о качественности и концептуальности арт-продукта. «МГ» отличает невероятное смешение психоделии с жизнью и искусством — подчас невозможно понять, где начинается одно и заканчивается другое.
Как возникла «Медгерменевтика»?
С.А.: Причиной появления нашей группы является Дмитрий Александрович Пригов. В своё время он немало усилий приложил, чтобы сагитировать нас с Пашей к совместной работе.
П.П.: И Монастырский тоже.
С.А.: Пригов нажимал на Пашу и на меня, чтобы мы работали вместе. Это было в середине 1980-х годов. Пригов приехал в Прагу, где жил Паша, и усиленно агитировал. И надо сказать, он не ошибся.
Наконец в 1987 году мы повстречались в сквоте в Фурманном переулке, тут сработал какой-то механизм, и мы решили что-то записать вместе на магнитофон в духе тогдашней традиции. В нашем случае — это было с некоторым ироническим оттенком. Мне кажется, проводимая нами инновация, а именно эстетизация идеологического текста, дискурса, она оттуда и шла. Мы были детьми, выросшими среди странных взрослых, и как бы играли в «дочки-матери», но из этого вышли очень интересные вещи.
Мы начали беседовать, пригласили ещё Юру Лейдермана, одесского художника. С ним мы и раньше практиковали такие странные разговоры — у нас, например, был «Диалог с машинистом на плечах», где мы попытались обозначить даже не современное искусство, о понятии «современное искусство» речь не шла. Были некие горизонты, которые нас где-то ждали, которые надлежало открыть и исследовать. Мы и сейчас придерживаемся такого взгляда. Вряд ли то, что мы делаем, относится к современному искусству. И вряд ли вся эта традиция концептуализма относится к концептуализму. То есть относится, конечно, но мне интересно в ней видеть, помимо мифологических вещей, некие зачатки будущего. В отличие от западного концептуализма в русском подспудно муссировались какие-то вещи, которые приводят к появлению чего-то нового уже сейчас. На мой взгляд, концептуализм нельзя рассматривать как явление законченное, подлежащее музеефикации, это явление живое. Это уже не концептуализм, но это не менее интересно. Наша практика с общей традицией тоже соотноится условно. Мы себя полагали внешними ей. С другой стороны, мы закрепили своего рода конфуцианство в московском концептуализме — жёсткую бюрократию, иерархию, структуру, следование традициям, старшим.
Это было сплочено общим противостоянием советской власти, неким общим бойцовским делом. Романтизм подполья всех сплотил. Все были такими чистыми, безупречными, никто с грязными намерениями не допускался в этот круг.
П.П.: Потому что этот круг был совершенно не нужен людям с грязными намерениями. И это была наилучшая защита.
С.А.: Только конченые, поставившие на себе крест люди могли заниматься этим. Понятно, что это значило обречь себя на постоянные страдания и отсутствие перспективы даже в таком бесперспективном обществе, как советское.
Никаких барьеров и границ вы не воздвигали, мог прийти любой человек, художник?
П.П.: Это постоянно и происходило.
В каком контексте появилась МГ? Вы сразу вошли в НОМу?
С.А.: Мы были последним её звеном. Паша определил это понятие как некий круг людей, живущих по определённым законам. На Западе художник вырастает, заканчивает академию, у него есть учителя, которых он уважает, а всех остальных не любит и считает конкурентами. Он выстраивает так называемую пищевую цепочку: куратор — галерист — художник — коллекционер. У нас этого не было. Наши «пищевые цепочки» располагались в мире детства. Издатель — ребёнок: совсем другая и приятная цепочка.
П.П.: Учитывая довольно сильные изменения контекста, многое из того, что тогда делалось, трудно понять сегодня, без осознания, что всё происходящее совершалось в пространстве чистого наслаждения, отпущенной игры. Это важно. Сейчас подобные формы деятельности и цепочки считываются в терминах страдания, невероятных усилий, стремления к успеху. Тогда ничего подобного не было. И именно внутри этой игры и этой свободы создавались псевдорепрессивные и псевдобюрократические структуры. В реальности же было соврешенно санаторное состояние блаженства.
С.А.: Вот Кабаков ругался, когда нужно было делать какой-то заказ, но это не сравнить с тем, что происходит сейчас, когда нужно что-то делать. И тогда вся эта ругань в адрес советской власти…
П.П.: Эта ругань была весёлой. Это был чистой воды гедонизм. Все дико любили советскую власть, за то, что она такая нелепая, за всю её провальность, за то, что над ней можно было издеваться…
Мы вообще работали на энергетике блаженства. Как бы рационально мы ни рассказывали, мы относимся к разряду блаженных. Не по психотипу, не по практикам, а скорее, по объекту заинтересованности. И когда в конце 1990-х эту энергетику перекрыло, мы прекратили нашу деятельность.
С чего началась практика «МГ»? Откуда вообще взялось это название?
С.А.: Было очень важное выступление в МГУ на семинаре «Новые языки в искусстве». Тогда мы впервые прозвучали: читали доклад, познакомились с питерскими критиками. И вообще с общественностью мыслящей и говорящей. Все про нас узнали, и этого было достаточно. Наше влияние оказывалось путём магического воздействия.
Название «Медицинская герменевтика» родилось случайно. Это было словосочетание, случайно оброненное пасынком Ильи Кабакова Антоном Носиком. Когда мы только начали собираться и беседовать, Антон входил в нашу группу. Мы решили, что это и будет нашим названием в противовес краткости и удобоваримости попсовых названий. Это было время, когда много всего организовывалось, среда была очень кипучая. Был «Клуб Авангардистов», «Новая Академия».
Сначала было не понятно, что такое «Медицинская герменевтика». Характерным проявлением такого благодатного непонимания был «Сеанс одновременного дискурса». Как проводят сеанс одновременной игры, так же мы проводили сеанс одновременного дискурса. Путём передачи блокнотов, листов с записями мы беседовали одновременно с огромным количеством людей. Интересная тенденция выявилась — женщины в основном задавали вопросы, которые обычно задают психоаналитику. Они нас рассматривали в медицинском аспекте. Мужчины задавали резкие бытовые вопросы, связанные с герменевтикой быта. Ну, типа — «я стою в очереди за колбасой, и что это значит?» Очевидно, что одни реагировали на слово «герменевтика», другие — на слово «медицина». До сих пор непонятно, что всё это значит, при том, что мы много говорили и о терапевтической и экзегетической роли дискурса. Наш дискурс эстетизирования, художественный дискурс, точнее, художество, имеющее форму дискурса, оно и было терапевтичным. И, прежде всего, для нас.
П.П.: С другой стороны, всё это казалось магией в чистом виде. Кроме фантомных ролей и функций, которые мы сами придумывали, на нас нахлобучивались ещё функции и роли, создаваемые для целенаправленного формирования и изменения персоны или фантомного образа общей структуры. Тогда эти «шапки» хаотически блуждали в дрейфующем полёте. Подобные «шапки» в упорядоченный период люди носят как униформу, а тогда же они просто носились пустые по воздуху. И они накрывали. Можно было почувствовать себя Гендальфом…
Через 15 минут после периода здорового скепсиса, когда мы сидели и беседовали, изображая просвещённую ироническую манеру XVIII века, людей, знающих своё скромное место и в то же время понимающих, насколько это всё ничего не значит, мы могли почувствовать себя, как подростки, какими-то мерлинами, от которых зависит вся ситуация в Средиземье. И важен был именно резонанс этих переходов между трезвостью и нетрезвостью, акустика таких откровенно делириозных провалов, свободной комбинаторики, практически ничем не обусловленной. Свободный полёт надо всем вообще.
С.А.: Нас никто не призывал отвечать за базар. Наш дискурс и был нашим дискурсом.
П.П.: Да, за базар чётко не отвечали всегда.
Бюрократия «МГ» поддаётся какой-то формализации, или это было нечто текучее, неуловимое?
С.А.: Бюрократию мы так же эстетизировали, как и дискурс.
П.П.: И это был процесс, бюрократия постоянно менялась… Все бюрократические документы, которые мы составляли, были наполнены самым острым бредом.
С.А.: Вся структурность зависала в воздухе, как бумажная архитектура. Это были бесчисленные построения. Из воздуха.
Были мы — старшие инспектора, и были младшие инспектора. Но царила полная неразбериха, люди приходили, уходили, мы их не задерживали… Всё происходило естественно и живо. Был круг постоянных людей, которых мы зачисляли в младшие инспектора…
П.П.: Надо было обязательно подать заявление…
С.А.: Всё сопровождалось определёнными ритуалами: заявление, рассмотрение…
П.П.: Но вообще-то ритуалов не было. Мы были абсолютно не педантичны…
С.А.: Мы же не масоны…
П.П.: Были, скорее, дзенского типа приколы, построенные на непредсказуемости, на спонтанных странностях. Это описано подробно, в зашифрованной, правда, форме, в нашей книге «Мифогенная любовь каст». Так примерно всё и было — ритуалы человека, который идёт по лесу и встречается с различными порождениями коллективного или своего или чьего-то ещё галлюциноза. Ритуальное начало активизировалось нашими друзьями и коллегами из группы «Коллективные действия». А так как мы много общались и сотрудничали, в этих зонах мы практиковали ритуалы. В эпицентре «Медицинской герменевтики» царило состояние такой заигранности, что это уже вообще не игра, а непредсказуемое состояние.
В чём состояла суть инспекторской деятельности?
С.А.: Центральный медгерменевтический роман «Мифогенная любовь каст» состоит из более реалистических и более галлюцинаторных моментов. И интересна нить, проходящая через эпизоды, в которых не понятно, где галлюциноз, а где реальность. Постоянное путешествие по отражениям — этим наш роман и хорош. Мне кажется, не только роман, но и наша деятельность, которая заключалась в том, что мы делали себя неуловимыми, не идентифицировались. У нас не было чёткого лица. Это было лицо проверяющего, смотрящего. Мы были людьми, которые наблюдают за реальностью. Мы приходили ко всем в гости, куда-то приходили вообще. Ничего сверх-ординарного не происходило. Но, уходя, в своих блоктнотиках мы ставили оценки тому, что произошло. И это страшно всех напрягло. Появилась в результате интрига, некий саспенс, в этом и было наше отличие.
Мы начинали всё как игру либертенов. Наши произведения мы делали дико иронично. Сейчас, если молодой человек, занимающийся современным искусством, что-то делает, он сразу же всё документирует и складывает в папочку. Поступает не как аристократический персонаж, а как мещанин филистерского плана. Они копят, потом продают и уж точно заранее знают, кому что продать.
П.П.: Просто система такая. Они находятся все в колониальной ситуации. Ситуации культурной колонизации. И можно даже не говорить о каких-то силах, которые могут за этим стоять. Это саморазвивающаяся системная ситуация.
«МГ», судя по всему, находится вне этой ситуации?
С.А.: Наши поиски касаются будущего. Мы подчёркивали академическое состояние современного искусства и его жестов, выведенных на уровень механистически повторяемых. Благодаря чему возможны такие явления, как Тер-Оганьян, который создал в своё время школу современного искусства, где люди учились или показывать попу или рисовать абстракцию…
Наши разработки 1990-х являются основой нового. Сейчас приходит новая энергия искусства. Можно говорить о том, что в скором времени возникнет в искусстве. Это связано с повествовательностью, с нарративом. Сейчас я занимаюсь созданием критериального аппарата. Это направление называется паттернизм. От слова «паттерн». В ХХ веке был модернизм, а сейчас паттернизм, и ХХI век будет веком паттернизма и пост-паттернизма. Паттернизм классический — это создание нового визуального языка искусства, который сменит тот логоцентрический язык, на котором мы общаемся. Появится новый язык бессознательного. Это имеет непосредственное отношение к нашей деятельности, в наших трудах можно об этом прочесть.
Если почитать нашу параменологию, описание такого явления, как парамен, там можно увидеть основы того, что будет происходить. Прежде всего, это установка на нетранслируемость основного информационного компонента. Сейчас основной посыл строится на его полной конвертируемости, на том, что он должен переводиться на все языки, обмениваться на всё, что угодно. То есть представляет такой идеальный рыночный продукт.
Беседовали Леонид Лернер и Даша Барышникова