ЛИШНИЕ ЛЕВЫЕ
«Движение Э.Т.И.» и «Нецезиудик» / Анатолий Осмоловский
Для участников «активистских» групп артефакт — это даже не документация в духе «Коллективных действий», а просто некая общественная реакция, например — заметка в газете. Задача акции и хеппенинга — не создание произведений искусства, а расширение понятия «искусство» на основе синтеза социально-художественных практик. Всё новое и неожиданное — и есть произведение.
Когда возникло «Движение Э.Т.И.» и что оно собой представляло?
Предыстория движения — это литературно-критическая группа «Министерство ПРО СССР». В конце 1980-х я занимался литературой, писал стихи. Наши поэтические выступления проходили с элементами перформанса, и мы вообще интересовались изобразительным искусством. И постепенно наша деятельность стала преобразовываться в перформансную активность.
«Движение Э.Т.И.» было придумано, скорее, как модель молодёжной субкультуры. Название мы выбрали из обыденной речи, хотя оно и расшифровывалось как «Экспроприация Территории Искусства». В группе фактически было три человека — я, Дмитрий Пименов и Григорий Гусаров, который погиб в 1995—1996 году. Гусаров, профессиональный журналист, у нас был своего рода продюсером, менеджером. Вокруг нашей инициативной группы собрались молодые люди — анархисты, панки, а также искусствоведы Александра Обухова и Милена Орлова. Это была тусовка, мы общались, устраивали какие-то мероприятия, например — фестиваль кино французской новой волны. И одновременно делали перформансы, экспериментировали с киноизображением. Относительно андеграундной культуры группа позиционировала себя как некую оппозицию.
Оппозицию какого рода?
Сложно сказать точно, взгляды у нас были достаточно смутные… Противоречия были на уровне физиологии, нам были просто неприятны ритуалы общения, существовавшие внутри андеграундной культуры, с которой мы себя соотносили в творческом смысле. Мы считали, что концептуалистская культура — это интересно и живо, но у них были свои, например, ритуалы общения. А если ты входишь в какую-то культуру, понятно, не очень приятно играть в игру, которую не ты придумал.
То есть, на уровне языка существования и языка описания вы хотели придумать что-то своё?
Да, если разобраться. Мы кардинально по-другому относились к Советскому Союзу. Андеграунд всё это ненавидел, в лучшем случае относился иронично. А мы, скорее, восхищались какой-то несообразностью советской культуры. Часто ходили по улицам Москвы и смотрели на эти лозунги, но не с отвращением, а с умилением, которое сейчас интеллектуалы, наверное, испытывают по отношению к трешу. В этом смысле мы воспринимали себя как людей со стороны, как будто мы ходим по музею, собранию экзотических вещей, которые интересно рассматривать.
Идеология вашей группы как-то формулировалась?
Да, я написал манифест. Идеология была авангардистская, если здесь вообще уместно употребление слова «идеология», — скорее, эстетика. Нас чрезвычайно интересовали опыты дадаизма, во всех его формах, как литературных, так и изобразительных. Одновременно с дадаизмом увлекал структурализм, его рефлексивная позиция. Мы были под большим очарованием французской литературы, сюрреалистов, журнала “Tel Quel”.
Мы позиционировали себя как левых деятелей, но если говорить объективно, у нас было достаточно смутное представление о том, что такое левое мироощущение. В силу того, что не было традиции, это левое поведение и левое мышление было нами как бы заново изобретено. Если бы мы могли сравнить то, что мы считали правильным левым поведением, с тем, что тогда было принято в левой среде на Западе, то, конечно, обнаружилось бы явное несоответствие.
Беседовала Даша Барышникова