РЫЦАРЬ ФОТОГРАФИИ
Антанас Суткус (род. 1939) всегда фотографировал повседневную жизнь. Реальность без крайностей. Наверное, особое фотографическое мужество состоит не в том — точнее, не только в том, — чтобы сделать кадр в горящем доме или в какой-то другой экстремально-опасной ситуации, а в том, чтобы какой-то кадр не сделать. И дело даже не в результате, который может показаться бесчеловечным, а именно в ощущении невозможности кадра. Суткус это умеет чувствовать, он — фотограф души.
ОРИЕНТИРЫ
Ваши фотографии принято сравнивать со снимками знаменитых европейских гуманистических фотографов. Они действительно Вас вдохновляли?
Я очень мало видел зарубежной фотографии. Видел «Семью человеческую» (куратора проекта Эдварда Штайхена — прим. ред.), и она меня вдохновила. Я думал: буду так снимать.
Вначале я был потрясён Картье-Брессоном, но потом я его перерос. Брессон — гениальный хирург, замечательно работает скальпелем, всё на месте. Но души-то и нет, только гениальный кадр. А Дуано, Брассай дают душу. Виногранд — как он показывает американцев! А Франк, а Лейбовиц! Столько замечательных фотографов, которые показывают людей.
Мне очень нравятся пересечения Ваших фотографий со снимками конструктивистов: «Марафон» и «Пионер» — это такой ответ Родченко или Игнатовичу. К тому же Вы организовали выставку Игнатовича в Вильнюсе, когда он был ещё полузапрещённой фигурой…
Да, но я не видел работ ни Родченко, ни Игнатовича, когда делал эти фотографии. Это снимки 1959—1960 годов. А выставку Игнатовича в Вильнюсе я сделал в 1973-м. Вообще в то время мы показывали много фотографов, которых нельзя было увидеть в Москве, или те работы, которые находились под запретом. Что касается конструктивизма, я не могу сказать, что люблю эти фотографии. Но ценю их — это абсолютная классика, настоящий модернизм.
Ваши работы — это классический пример «жизненной» фотографии. Но жизнь — очень широкое понятие. Есть что-то, что Вы не стали бы снимать?
У меня есть этический кодекс. Я не могу снимать смерть. Для меня помочь человеку важнее, чем сделать хорошую фотографию. Я был как-то в 1990-е годы — а это было время страшного кризиса в Литве — в деревне. И увидел, как в поле мужик тянет плуг, а женщина идёт в плуге. И я подумал: если я им помочь не могу, я снимать не буду. И ещё случай: на базар пришла женщина с тремя дочерьми. Такие чистые, такие чистые. Они пошли туда, где продавалось всё по одному литу (это около десять рублей), и там выбирали. Я не мог их снимать. Я подумал, что могу дать им 100 литов, но они обидятся. Я знаю фотографов, которые приезжали в страны с диктатурой, платили сотни долларов, их пускали в тюрьмы и в их присутствии казнили людей. Но они могли также и выкупить этих людей. Я христианин. Первое — ты должен помочь человеку. Фотография… ну что фотография.
Искусство — это очеловечивание человека. Так мне ответила школьная учительница по литературе. И я до сих пор держусь этого.
БИОГРАФИЯ
У Вас был период поиска в фотографии? Когда Вы пробовали себя в разных жанрах, техниках или старались походить на кого-то?
Нет. Как я начал снимать, сразу знал, что надо фотографировать, и так и делал. Поиски могут быть в науке. Поиски в искусстве означают импотенцию, что ты не имеешь дара Божьего и не знаешь, что делать, начинаешь думать, искать. Я снимал, как в женщину влюблялся. Посмотрел — понравилась, улыбнулась — влюбился. Всегда ходил с фотоаппаратом, только три года назад бросил. Потому и архив такой большой.
А как Вы начали фотографировать?
Я мечтал купить велосипед, приёмник и фотоаппарат. Но за сезон, в каникулы, очень мало зарабатываешь. У меня вышло только на радиоприемник — слушать радио «Свобода», поскольку я хотел всё знать, и на фотоаппарат. И меня заворожило, когда я впервые положил белую бумагу в проявитель, и показалось человеческое лицо. Я подумал — чудо! Я нигде не учился фотографии. Проезжал какой-то фотограф, снимал нас, я у него спросил, как это делается, и сам начал. Первый снимок сделал в 1955 году. Это был хороший, модернистический снимок. Мальчик крутится на турнике в помещичьем дворе. Потом снимал женщин, работающих на торфяниках. Но всё это погибло случайным образом, и после этого я не уничтожал ни одного кадра. И сейчас у меня, наверное, около миллиона снимков и негативов. Можно найти то, что тогда не ценилось или было запрещено. Я не всё ещё просмотрел.
Вы с самого начала хотели быть фотографом?
Моя идея была стать журналистом. Я писал в газету, ещё учась в школе, — про плохую вентиляцию и т.п. Мне казалось, что журналист — как Робин Гуд, правду делает. Но на факультет журналистики принимали только с трудовым стажем и людей с военной службы, а мне не хватало двух недель стажа. Поэтому я пошёл на факультет русского языка и литературы. Я был очень начитанный: долго болел туберкулезом и ничего не мог делать, только читал. Целый год провёл в санатории. Там все заводили романы, а я читал по 16 часов в день, всё, что мог найти, американскую, европейскую, русскую литературу, разрешённую и запрещённую. Я писал, много писал, брал интервью, но однажды меня страшно разругали, и я перестал писать. В университете одна преподавательница сказала про моё сочинение: «У него предложения состоят из трёх слов. Так себе могут позволить писать только классики, а Суткуса надо исключить!»
Вы когда-нибудь чувствовали недостаток профессионального образования?
Нет, никогда. Я думал: чем больше люди познают других, тем меньше у них остаётся своего мнения. Я хотел иметь от самого себя исходящее мнение. На меня действовала жизнь, и те художники, которые показывали жизнь. Очень много ходил на выставки, часто приезжал в Эрмитаж. Но я никогда не пытался воспроизвести в фотографии какие-то приёмы, законы живописи. Фотография — это мои законы, тут я хозяин. Ни Картье-Брессон, ни Пикассо, никто.
СОЮЗ
В 1960-е годы в Литве был настоящий всплеск фотоискусства. Как это произошло?
Мы, группа молодых фотографов, воспользовались хрущёвской оттепелью и взялись делать фотографии не стандартные, нормальные. У нас была программа — жизненная фотография, фотография жизни. Пять фотографов, со мной шесть… Все снимали примерно одно и то же. Вацловас Страукас — школьниц, Альгимантас Кунчус — пейзажи, Александрас Мацияускас — базары деревенские, Витас Луцкус — вообще весь Советский Союз. У меня была идея сделать цикл «Люди Литвы», чтобы не считали, что «наш адрес — Советский Союз», что мы отличаемся. Время было очень свободное. В 1965 году мы с Ромуальдасом Ракаускасом выпустили альбом «Будни Вильнюса». Там был кадр, где уборщица сметает пыль с памятника Ленину, — и ничего, прошло. Вот тогда я действительно был в Литве знаменит — с 1960 по 1967 годы. Редакторы меня хватали: давай, снимок на обложку! А потом началась цензура. Выяснилось, что я занимался очернением Советской Литвы. Мы же снимали простых людей, плохо одетых, хмурых.
Расцвет прибалтийской фотографии в Москве воспринимали как глоток свежего воздуха.
А этот глоток я знаете, как покупал? Как я создал Союз? Это было тяжело, надо было дойти до министра. Он не хотел меня принимать. Тогда я сунулся в его дом, поснимал его детишек, принёс фотографии. Мы познакомились, поговорили. Он говорит: ты не совсем дурак. И разрешил нам организовать инициативную группу создания Общества литовской фотографии. А я стал снимать закулисье всех партийных бонз, до первого секретаря. Это было страшно — не дай Бог, сделаешь что-то не так, убьёт, — но это помогало мне защищать наш Союз. Партийным деятелям было приятно: я не просто прихожу на приём что-то просить, но приношу им фотографии, где они весёлые, улыбаются. Конечно, это конформизм. Но это было моё средство. Я не был охотником, не ходил с ними в баню, и мне нужно было найти какой-то контакт с ними. И знаете, как только я три года назад перестал фотографировать — чтобы не снимать управленческий персонал — дела Союза пошли гораздо хуже.
ПРИЗНАНИЕ
Был ли момент, когда Вы почувствовали себя талантливым фотографом?
Я не чувствовал себя талантливым фотографом. Я так это делал, как сейчас с Вами беседую. У меня было всё интуитивно, потому что я был очень здорово заражён искусством. Я ездил в Ленинград на спектакли, в Москву на выставки. Наше поколение было голодно к познаниям. Мы покупали ночь с Хемингуэем за 25 рублей — столько стоило взять ксерокопию на время.
У меня никогда не было ни идеи, ни концепции, я работал на подсознании. Только подсознательно готовился к съёмке. Заряжался литературой, кинематографом, музыкой — всем подряд, но снимал подсознательно. Сейчас все говорят о проекте, о концепции. А я считаю, что талант — это от Бога. Вот даёт или не даёт. У меня бывало, что я в один день делал несколько фотографий, которые расходились по всему миру.
Сегодня у Вас проходит много выставок ежегодно — в Москве, Петербурге, Лондоне. Вы чувствуете себя заслуженным фотографом?
В Литве заслуженная фигура та, которая имеет три миллиона в кармане. Я за свою судьбу не беспокоюсь, уже решил, что выхожу из Союза. Мне надоели все власти. Ходить к ним. Льстить им. При советской власти было понятно: он коммунист, твой враг, ты его хочешь перетянуть на свою сторону. А сейчас-то свои. А почему я своим должен льстить? Я им хочу правду говорить.
В этом году у меня была первая выставка в Литве, в художественном музее. Я пошутил тогда: большое спасибо, сейчас я буду известен не только за рубежом, но и дома. Но я вижу, что люди любят мои фотографии. И не только мои соратники, но и молодёжь. Они говорят, что видят там молодость своих отцов.
ИСКУССТВО
Что делает фотографию художественной? Что отличает Ваши снимки от обычной документальной фотографии?
Немножко моей души в них. Чтобы снимать, надо любить людей. И я хочу, чтобы зритель чувствовал то же, что и я, когда делал этот снимок.
Я никогда не менял жанра в фотографии — снимал только жизнь. Единственное исключение — номенклатура. Сколько я на них таланта потратил и времени! 20 лет! Надо было их показать красивыми, а лесть в искусстве — это самое большое предательство.
Есть ли какая-то специфика фотографии, что отличает её других видов искусства?
Икона. Некоторые фотографии становятся иконами века, иконами жизни. Иконой фотографию делает сильно выраженная душа человека. Нужно вызвать у человека его душу, тогда он на тебя действует, и зритель через 25 лет понимает его.
Те фотографии, которые не становятся иконами, остаются свидетелями эпохи. Вы посмотрите на снимки из своего семейного альбома, портрет своей бабушки — у Вас возникнут воспоминания. А от художественной фотографии у всего поколения возникнет воспоминание о своих бабушках.
СОВРЕМЕННОСТЬ
Что сейчас происходит в современной литовской фотографии?
То же, что везде. Сплошной постмодернизм, деструкция. Очень много того, что с Запада копируется. А на Западе везде одно и то же. Я ходил по разным европейским ярмаркам: постмодернизм, космополитизм. Только по названию галереи отличишь, что это, Германия или Франция. Фотография должна быть национальной. Русская так русская, украинская так украинская. Грузинское кино, литовская фотография. Мы маленькая нация, сейчас так наступает Европейский Союз. Мы не хотим в нём раствориться, как не хотели раствориться в Советском Союзе. И сейчас я поднимаю этот вопрос на всех наших семинарах: самое главное — идентификация, любыми средствами, хоть модернистическими, хоть постмодернистическими.
Надо, чтобы на Западе признавали наших художников, чтобы они видели не только эмигрантов вроде Бориса Михайлова. Если бы я был моложе на 20 килограммов, я бы создал союз фотографов посткоммунистических стран. Мы бы выпускали свои книги, альбомы, закупали площади для выставок. Правда, это было бы очень сложно, сейчас каждый сам за себя.
Я думаю, всё же важнее делать что-то у себя дома, без постоянной оглядки на Запад и желания во что бы то ни стало там утвердиться.
Ну, знаете, я так думал всю жизнь. Я считал, что своей родине я больше нужен. Но под конец жизни я думаю, что, если тебя не признают на Западе, ты не будешь сосиски есть, а только гречневую кашу.
В своё время Вы сказали Сартру, что в Литве шесть, включая вас, талантливых фотографов — на три миллиона жителей. А сейчас сколько наберётся?
Три-четыре хороших фотографа на каждое поколение находится. Беда в том, что фотографы не могут быть профессионалами, то есть жить на то, что они зарабатывают фотографией. Они вынуждены где-то работать, чтобы в свободное время заниматься творчеством — вот это проклятье фотографии. Конечно, много фотографов хорошо зарабатывают в рекламе, моде. Но это не искусство: они служат рекламе или моде, а искусству идёт, что останется, а у них мало остаётся. И они не могут быть Хемингуэем, Селинджером или Копполой. Надо отдать всё. Даже чтобы семья голодала. Тогда будет искусство, тогда будут выдающиеся фотографы. А сейчас нет выдающихся фотографов, есть модные. Я, к сожалению, поздно понял это. Мне надо было уйти из Союза ещё четыре года назад, пока держал фотоаппарат в руках, и заняться фотографией.
Для Вас фотография была важнее всего?
Да. Знаете, я очень любил свою жену. Однажды она меня спросила: если бы тебе пришлось выбирать, что бы ты выбрал — Общество фотоискусства Литвы или меня? И я, дурак, ответил: Общество фотоискусства. Я сказал правду, но зачем? Она помогала мне, много работала, но у нас начался раскол, и она ушла от меня.
ТЕХНИКА
Вы сами печатали свои фотографии?
До определённого момента — да. Я работал в «Советской женщине». Хороший был журнал, хорошие командировки, я много отличных кадров сделал, но лаборатория была — горкомовский туалет. Я заработал там такую аллергию, что два месяца лежал в больнице, и больше уже не мог сам печатать. Взял ассистента, но всегда контролировал его работу. Кадр на негативе — не окончательный результат. Нужно его сделать так, как я хочу. Поэтому я не номерую снимков. Самый главный мой кадр — последний, который я отпечатаю. Раньше я кадрировал фотографии, а сейчас смотрю старые и вижу — то, как я снял, было оптимально: полный кадр.
Какой у Вас был первый фотоаппарат?
«ФЭД» или тем более «Лейка» — это была мечта. Я работал на «Смене» и «Любителе». На «Зенит» я уже Сартра снимал, когда считался профессионалом. Поэтому там не все кадры резкие. Потом был «Киев», «Салют» — широкая камера у меня появилась где-то в 1965-м. Потом «Хассельблад» — я три «Хассельблада» износил. Потом я получил от одного американского бизнесмена «Мамию», это была совершенная камера, правда, формата 6х7. А мой «идеальный» кадр — 6х6, снятый широкоугольником. И все лучшие классические фотографии сделаны в квадратном формате. Узкая плёнка — чуть-чуть репортажная. А вот 6х6 — там мало кадров, ты экономишь и нажимаешь, когда надо.
АРХИВ
Как формировался Ваш архив?
Я снимал, проявлял плёнку и откладывал в стол, потому что тогда за такие снимки меня бы не похвалили. В 1990 году, когда меня выбросили из Союза, я жил в мастерской и придумал «Ностальгию по босым ногам». Начал искать старые фотографии. Разобрал шесть мешков отснятых плёнок, две тысячи там было. Сделал выставку. Некоторые упрекали меня в ностальгии по советским временам, но в целом был большой успех, и я начал заниматься архивной фотографией.
«Ностальгия по босым ногам» — это ностальгия по моей юности. С другой стороны, я, как Фауст, могу перемещаться во времени. Беру второй, третий ящик. Вдруг нахожу 1965 год, хорошие фотографии. С моим архивом столько можно работать — мне жизни не хватит.
Как выглядит Ваш архив сегодня?
60 квадратных метров, доверху набитые негативами. К одним плёнкам уже сделаны контрольные, и они в почтовом конверте. Моя жена переводит негативы в цифру, делает сканы, но это очень дорого.
Как идёшь в архив, это очень опасно. Вдруг видишь свою первую любовь, которую ты предал, и у тебя рана открывается в душе. Звонишь ей, вы разговариваете… Там не только встречаешь людей, которых ты снимал, но находишь свою биографию. Все промахи, все предательства, все ошибки, всё. И ты ничего не можешь изменить.
Беседовала Галя Лернер
Редакция благодарит за организацию интервью арт-отель «Рахманинов» и лично Оксану Куренбину, а также галерею «Photographer.ru» за предоставленные фотографии