СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС
Если устраивать выставку в рамках 4-ого Московского международного открытого книжного фестиваля, то она, конечно, должна быть про буквы. И в большей степени — познавательно-развлекательная. С этих позиций и стоит, пожалуй, подходить к очередному творению куратора Андрея Ерофеева. И именно это снижает градус возможных претензий к «Русскому леттризму». Как это уже не в первый раз происходит с Ерофеевым, речь, скорее, о банальной безответственности: в этих стенах и от этого куратора — теоретически, даже несмотря на статус приложения к фестивалю — можно было бы ожидать серьёзного высказывания.
Ерофеев обычно преследует двоякую цель: выстроить некую самодостаточную конструкцию, зафиксировать направление в отечественном современном искусстве и одновременно закрыть тему, сказав первое и последнее слово. Поэтому проекты получаются не исследовательские, а декларативные, и над всем довлеет сугубо формальный подход. Обычно это ведёт к упихиванию в концепцию не только объективно необходимых, но и субъективно нужных куратору авторов и вещей, а часть универсальных художников, способных придать выставке статус блокбастера, a priori имеют «единый» билет во все проекты. Иные, не попавшие в «список Ерофеева», как бы и не существуют вовсе... Не менее характерной чертой куратора является и «тоска по направлению», которое он запросто изобретает и формально же обосновывает. Финализируя концепт, Ерофеев венчает его всеобъединяющим понятием «русский» — поп-арт, соц-арт и далее по списку.
Вспомним, что такое леттризм? Под этим наименованием вошло в историю направление французского авангарда середины 1940-х годов, основанное выходцем из Румынии Исидором Изу. Леттризм во многом наследовал дадаистский и сюрреалистический подход к тексту, наделяя использование буквы свойством самодостаточного жеста. Понятно, что леттризм не был первым направлением, использовавшим букву как структурную единицу произведения, равно как и то, что кубизм, футуризм, дадаизм, леттризм, поп-арт, граффити, концептуализм не подлежат обобщению по лишь признаку наличия в представляющих эти течения работах букв. Однако, то, что ни при каких обстоятельствах не было бы возможно для западной художественной ситуации, оказалось реальным у нас — в стране, где никакого «леттризма» исторически не существовало.
Ознакомившись с выставкой, зритель, в том случае, если он слабо разбирается в искусстве, уйдёт с неверным представлением об увиденном. Если же он хоть немного знаком с новейшей историей искусства, то к собственному удивлению обнаружит, что составляющие экспозицию представители концептуализма, соц-арта, младоконцептуализма, граффитизма и даже радикального акционизма вписываются в ещё одно направление, уже более 50 лет процветающее на наших просторах — сверх-изм, мета-изм — леттризм! Зачем обобщать хорошо известные явления в рамках дополнительного, и весьма сомнительного, изма — пусть даже используемого в качестве выставочного слогана? Едва ли куратор задавался этим вопросом и думал о чём-то большем, чем хлёсткое, запоминающееся название.
Вспоминается и недавний ерофеевский «Русский поп-арт», где по внешним признакам были сведены вместе, скажем, Кабаков, Альберт, Цаголов и Каллима — обобщение подозрительное, тогда уже вызвавшее критику. Вспоминается и «Соц—арт», самая удачная выставка этого куратора, хотя бы потому, что в этом материале он лучше всего разбирается. Экспозиция леттризма поначалу вызывает желание обозвать её «Соц-арт II»: работы Эрика Булатова, Комара и Меламида, Ростислава Лебедева, Вагрича Бахчаняна задают соответствующий настрой — и здесь, наверное, наиболее последовательно выражен кураторский вкус. Представленные рядом концептуалистские вещи в состоянии поддерживать с ними диалог, хотя появление изящного пивоваровского фарфора или виртуозной графики рано умершего Александра Кузькина в этом сегменте кажется притянутыми за уши. Но самый странный раздел выставки посвящён молодым художникам, среди которых обнаруживаются группы «ПГ» и «Война». Совершенно очевидна внехудожественная направленность поисков этих групп — не будем оценивать здесь гражданскую позицию и общий характер высказывания. Так или иначе: «Война» на одной выставке с Шелковским и Кабаковым — это дурная шутка, если не злой умысел.
Говоря же о достоинствах экспозиции, надо отдать должное Ерофееву в умении собрать в одном пространстве вещи в целом исключительно высокого уровня. Речь идёт, прежде всего, о той части выставки, которая посвящена авторам старшего поколения — Кабакову, Булатову, Пивоварову, Бахчаняну, Шелковскому, Комару и Меламиду, Пригову, Сокову. Представлены они, правда, несколько кучно, «в музейной манере», что не удивляет, учитывая опыт работы Ерофеева в ГТГ.
Есть опасная тенденция, которую разделяют многие критики — представлять Ерофеева единственно лишь как жертву монструозного режима и уже за это одно прощать ему все прегрешения. Понятно, что, руководствуясь такими соображениями, вести содержательный разговор невозможно. Поэтому, не теряя сочувствия к бывшему начальнику отдела новейшего искусства ГТГ как к человеку, приходится с профессиональных позиций признать, что «Русский леттризм» — это главный провал среди летних выставок. И, прежде всего, концептуальный провал — уже само название заставляет недоумённо пожать плечами.
Егор Кошелев