АЛЕКСАНДР НЕЙ: МИГРАЦИЯ ФОРМ
Есть в истории культуры удивительные звенья. Парадоксальные связи, оплетающие наше линейное представление о времени тонкими ниточками и мощными потоками чудесных воскрешений. Эти явления духа будоражат наше знание о прошлых цивилизациях — целых мирах иной жизни иных людей — лишь как о скудном объёме немых черепков, клинописных табличек и руинированных пилонов и атриумов. Они пробуждают в нас способность входить в метафизику того — иного — чувства мира.
Джеймс Джойс и классическая Греция — это два разорванных во времени явления. Но эллинский дух в жизни слова и новаторство в развитии литературы современности суть единство самого жизненного пространства великого ирландского мастера. Такова же связь между произведениями Александра Нея (Нежданова, род. 1939) и архаикой, в широком смысле, — с точки зрения и истории искусства и его духовного пространства. Неслучайно в досократовской философии архе — это первовещество, из которого построен мир.
Возможно, искусствоведческое образование и доскональное знание коллекции Эрмитажа преломили в художнике особенности отечественных школ истории древности, главная из которых — это уважение и молчаливое озвучивание таинственных нот прошлого. Основными источниками формирования и подкрепления художественного мировоззрения Нея на протяжении всей жизни были музеи, причём наряду с запасниками отделов древних цивилизаций в музеях художественных ими стали и экспозиции этнографических, антропологических музеев. Это были места скопления объектов, которые можно не только рассматривать, но и слышать в их осязаемом объёме, не только умозрительно созерцать, но и чувствовать их реальность.
Наверное, феномен творчества Нея коренится именно здесь, а не в потоке искусства современности, советского андеграунда и т.д. Современное российское искусствознание, касающееся этого периода, до сих пор большей частью тяготеет к постсоветской реакционности и соответствующей расстановке акцентов. Скорее всего, именно поэтому Александр Ней, в 1972 году покинувший Союз и по сей день не поддающийся включению в идеологизированный круг нонконформизма, остался в тени внимания отечественной критики и выставочной жизни. При том, что в Америке ежегодные персональные и групповые экспозиции художника, участие в общественных проектах — явления стабильные и привычные. Тем не менее, в нашей стране работы Нея находятся в фондах ГМИИ, ГРМ, ГТГ, ММСИ, ГЦСИ и частных галереях.
И этот интерес понятен: творчество художника очень специфично для местного контекста и невероятно целостно. На протяжении десятилетий Ней существует в особом пространстве давно найденных и определённых художественных предпочтений. Александр Косолапов подметил, что в работе Нея большую роль играет поверхность, а не конструкция — то есть фактура, а не структура. Есть и вторая бинарная пара в его инструментарии — плоскостность и объём, — которая в своей линеарной доминанте восходит не к геометрическому упрощению живописного пространства, предпочтённого авангардом, а к древней иероглифике и знаковой спиритуальности неолита. Тема знака, символа возникает здесь не случайно. Значительная импрессивная сила художественного мира Нея заключается в двояком отношении мастера к этим языковым единицам: здесь и глубинное знание смыслов, уже не требующее от их носителя непосредственного оперирования знаками, и одновременно — археологический трепет прикосновения к неведомому, где сам знак (конкретный образ в череде произведений) становится самостоятельным сигнификатом и референтом.
Круг любимых техник, отвечающих задачам творчества, также был и остаётся неизменным: терракота, мозаика, картон, папье-маше и другие хрупкие материалы. Эта буквальная ранимость произведений, повлекшая колоссальные утраты в наследии Нея, отражает и особую хрупкость содержания его искусства в контексте актуальных процессов.
Александр Ней и как художник, в своём творчестве реализующий, по замечанию Александра Косолапова, «доклассическое художественное сознание», и как целостная личность являет то видение мира, остатки которого были утрачены культурой Европы примерно в конце XV века — существование, неотделимое от способности диалога с космогоническими силами, вхождения и пребывания в них. Проявление этого в жизнетворчестве Нея — не постмодернистская игра в автора-персонажа, не жонглирование периодами и стилями в истории искусства. Единство мировоззренческих и художественных ориентиров мастера выдаёт гармония его произведений. Такое представление о духовном мире художника в искусстве уже примерно век как было многократно дискредитировано новой культурой. Но это не повод отказываться от данной модели — это повод вывести данного художника из ареала наших представлений об актуальности. Ней сам писал: «Возможно, чтобы быть современным художником, достаточно следовать своей природе как она есть» (здесь и далее — цит. по А. Ней. О моём творчестве. // Журнал «А-Я», №5, 1985).
В самом деле, постмодернистский дискурс в феноменологии искусства Нея в чём-то выглядит такой же простой, но опасной профанацией, как встраивание психоанализом образов Эдипа и Электры в концепты душевных комплексов. Искусство Нея не схема, не теория, не оправдание сверхконцепций. Напротив, это что-то живое, что возможно описать и прочувствовать: это улыбки шумерских богов, гордая пластика критских виночерпиев, тихая влажность и камерность домашних алтарей, природный дух титанов и титанид — тех, кто в хтонике своей не отделился ещё от Геи — от Земли, от перво — и праэлементов. От архе.
Во многом именно поэтому художник и использует натуральные материалы: камень, песок, глину и т.п. Уже изначально они обладают природным энергетическим зарядом и дополняют произведение своим дыханием. Эта практика для автора — элемент сознательного поворота вспять от «мёртвого поля неживой материи», которым окружила себя современная цивилизация. Эти мотивы, антиутопическое разочарование, способность слышать прошлое и любовь к нему скорее роднят Нея с культурой Нью Эйдж (New Age), сложными путями вплетавшейся в философию, психологию, музыку, кино и искусство XX века.
Сама же тема примитива, древних художественных практик, а заодно и творчества детей и душевнобольных была публично вскрыта ближе к 1900-м годам ещё модернизмом. Пытаясь понять эти языки, изучить древние культуры, легитимировать аутсайдеров в художественном мире, авангард продолжал расшатывание и ломку ренессансных ещё стереотипов о том, что есть лишь одна прекрасная древность — античность, и лишь один идеал — классика. После грубого внедрения «негрских» масок и ритуальных кукол в устоявшуюся для Европы систему эстетических представлений сложилась та история искусства, которая теперь стала академической. Шумерская пластика времён правления Гудеа, золото сарматов, удивительная стилистика барельефов эпохи Эхнатона — для нас сегодня такая же «классика».
И эти локальные языки, эти самобытные художественные прецеденты как будто бы и пытается «классицизировать» Ней. Классицизировать так, словно не было пятивекового (а если верить Эрвину Панофскому, то и больше) засилья греко-римских образцов. Узнаваемые в точно вырезанных из кости терракотовых головах то большие глаза адорантов, то наклонные лбы родовитых майя исполнены настолько безукоризненно, словно в следовании некоей абсолютной пропорции — какому-то шумерскому и индейскому «золотому сечению». Здесь Ней будто занят поиском универсальной единицы аккадского, древнекитайского, этрусского искусства, пытаясь проникнуть в феноменологию художественных явлений этих ареалов. Этот классицизм — классицизм иного — оборачивает трагедию искусства XIX—XX веков вспять, к истокам мистического, непознаваемого, прочь от тоталитарного давления античной антропоцентричности и гностицизма.
Сквозь это проступает и особое свойство искусства Нея — спокойная трансцендентность, присутствующая в узнаваемых образах времени и пространства. Она выводит его на уровень универсальности, независимости от политических, идеологических, художественных и «художнических» проблем. Но выводит только само искусство, а не художника: это было и остаётся его главной бедой, разверзающей пропасть между художником и заказчиком, между «чистым» искусством и его социальным бытием.
Но Ней воплощал и в год своего 70-летия продолжает реализовывать «смотрение в себя и из себя», преображать «дух, выраженный в линиях, красках, формах», «ловить чистую музыку жизни и переводить её на язык людей». И дарить правду волшебного архе.
Александра Камышанская