3’ 2009
В отечественном искусстве открытия случаются не слишком часто. Более того, в настоящий момент это в большей степени не «искусство», а именно «мир искусства», или «арт-мир». События промо-характера, социально-политические или же этического свойства затмевают эстетические эксперименты и происшествия. Можно, конечно, возразить, что и на рубеже XIX—XX веков и в 1910-х «тусовочная» жизнь определяла картину художественного процесса. Безусловно. Но эта активность всё-таки имела в своей основе производство артефактов, и сама была этим оригинальным художественным продуктом. Сейчас же реализация политической воли и кураторских амбиций затмевают проявления собственно артистического куража. Борьба за место потеснила спор о принципах, а капиталистическая конкуренция уничтожила акционизм — самое яркое явление постперестроечных десятилетий. Политтехнологи в сфере искусства практикуют монтаж и перетасовку художников, создавая подходящую для конкретного момента картинку искусства: происходит некий сверхдизайн арт-процесса, превращение его в заводную игрушку. И всё это удалило из нашей художественной практики животворящую непредсказуемость.
Когда я узнал о том, что русские художники опять будут осваивать павильон коллективно, мне показалось, что, вот, появилась возможность превратить предсказуемое в непредсказуемое, сложились предпосылки для красивой акции актуалистов. Но я не позвонил Ире Кориной и не написал смс Паше Пепперштейну. Вдруг они сами догадаются? А идея, между тем, была занятная: «Тотчас после оглашения списка все номинанты на участие в павильоне России собрались вместе, чтобы отпраздновать это событие и… бросить жребий. Потому что победитель должен быть один. Потому что почти каждый из них — лучше или хуже — смог бы придумать проект для всего павильона. Потому что очередная групповая выставочка — очевидный идиотизм. И если бы у меня была возможность как-то вмешаться в таинство случайного выбора, я бы сделал так, чтобы бумажка с крестиком (или с кружком, или с треугольником) досталась бы Пепперштейну».
Почему Пепперштейн, этот несколько старомодный, но при этом в высшей степени актуальный художник? Всё дело в мифотворчестве.
В нашем обществе — или даже в мире, — которое находится в плену у нескольких мифов, именно мифотворчество — идеальная стратегия для создания художественного произведения. Всё остальное — формализм. Разумеется, и работа с формой даёт прекрасные, эстетически и концептуально, результаты… Но в теперешней ситуации требуется нечто более системно-ориентированное, не столько завораживающее, сколько способное вызвать цепную реакцию смыслообразования.
Все участники Русского павильона в той или иной степени работают с мифами. И все, кроме Пепперштейна, исследуют общественные мифы, давно ставшие законами восприятия реальности. Они приземлённые и рациональные, социально-политические. Формулы этих мифов эстетически очень простые. Даже если формы их визуализации — замысловатые. Они подразумевают понятное, в большей или меньшей степени обыденное: ностальгию, межличностные отношения, конфликты, деньги. Никто из этих художников не абстрагируется от происходящего или произошедшего, они залипают на стандартные и предсказуемые правила. У них игра подчиняется инструменту, законам. А в искусстве законы должны подчиняться игре. Тогда и возникает абстрактная мифология.
Абстрактная мифология сейчас, наверное, предполагает психоделическую встряску. А как иначе противостоять бодренькому искусству, которое незаметно привело к нездоровому культу: художники смакуют свои социальные фобии и комплексы? Когда большинство оказалось в заложниках «левой идеи» (а пока ещё меньшинство — правой), имеет смысл уйти в какую-то совсем другую сторону, перенастроить сознание и всю вообще воспринимающую матрицу. «Левое (и правое) искусство» — антиабстрактно.
У большинства участников нашей несостоявшейся жеребьёвки — невесёлые работы, тяжёлый взгляд и сложные проблемы. У Пепперштейна — всё лёгкое, призрачное, непринуждённое. Его мифы — это не опосредованные реакции на бытие, а необязательные варианты неявленного. Его абстрактная мифология бежит какой бы то ни было критики, она есть самовозводящаяся конструкция, механизм, запущенный с целью творить игры без правил.
Попытка сделать в Русском павильоне некое событие — или открытие — очередной раз вылилась в нечто искусственное, синтетическое. Что, кстати, отличает подавляющее большинство отечественных арт-проектов. Желание (или необходимость?) запрограммировать процесс, «всё поделить» заведомо уничтожает всякую непредсказуемость и возможность открытия.
Леонид Лернер
СОБЫТИЯ
Андрей Петрович Рябушкин (Санкт-Петербург)
Роберт Капа (Будапешт)
Отечество моё — в моей душе: искусство без границ (Женева)
Танец цветов: глаз Нижинского и абстракция (Гамбург)
КОММЕНТАРИИ
АРТ ПРО МУЗЕЙ.
Дмитрий Новик. Выставочный проект Государственного Русского музея «Искусство про искусство» представляет свою версию экспозиции искусства второй половины ХХ века.
РЕПЛИКА
СЛОВАРНЫЙ ЗАПАС*
Егор Кошелев. Кураторский проект Андрея Ерофеева «Русский леттризм» в рамках Московского международного книжного фестиваля выглядит универсальной, однако не обладающей собственной ценностью, формальной конструкцией.
ПЕРВЫЙ ПЛАН
НЕЯРКОЕ ЗРЕЛИЩЕ
Венецианская биеннале — специфическое мероприятие: и ярмарка тщеславия, и неявная торговая площадка, и своего рода «барометр» современного искусства. Правда, поставить арт-процессу общий диагноз становится всё труднее — слишком велик разброс мнений, слишком много здесь амбиций, не столько художественных, сколько политических и даже коммерческих.
ОТ ДИКТАТУРЫ ЗРИТЕЛЯ К СВОБОДЕ ХУДОЖНИКА
Дмитрий Новик. И проект Даниэля Бирнбаума «Создавая миры» и открывшаяся одновременно с ним экспозиция «Обозначая художника» Франческо Бонами и Алисон Гингерас в новом венецианском музее Франсуа Пино исследуют проблему свободы творчества и её границ, с одной стороны и, с другой, — диктата рынка, понимаемого максимально широко.
ПАВЕЛ ПЕППЕРШТЕЙН: ВНУТРЕННЯЯ ВЕНЕЦИЯ
Анализируя свои работы для основного проекта Биеннале и для Русского павильона, художник интерпретирует воздействие Биеннале на ландшафт современного искусства.
АННА ЖЁЛУДЬ И НЕЗАМЕТНОЕ ИСКУССТВО
Художница рассказывает о своём участии в проекте Даниэля Бирнбаума в рамках Венецианской биеннале.
ЮБИЛЕЙ
АЛЕКСАНДР НЕЙ: МИГРАЦИЯ ФОРМ*.
Александра Камышанская. Парадоксальные, на первый взгляд, связи давно ушедших цивилизаций, архаики и современности в творчестве художника формируются единством его мировоззренческих и художественных ориентиров.
ТЕНДЕНЦИИ
ЭМАНАЦИЯ ТЕЛЬНЯШКИ
Дмитрий Новик. Выставка «Пространство тишины», устроенная в цехах бывшей петербургской фабрики «Красное знамя», — как попытка социально-художественного исследования.
ОПЫТЫ
ДИАЛОГИ С ПРОШЛЫМ
Георгий Блох. Фестиваль «Забота», прошедший в Воронежской области, исследовал возможность существования лэнд-арта в России.
КАЗУС
СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ
Игорь Шелковский. Два письма издателя «А—Я», проясшяющие неточность, возникшую в недавней публикации в «Искусстве», посвящённой легендарному журналу.
ОБЗОРЫ
ВЫСТАВКИ
Символ и форма. Польская живопись 1880—1939 (Москва)
Пол Штайниц: «И только Богу известно, почему моё путешествие продолжается» (Москва)
IX Международная биеннале современного искусства «Диалоги» (Санкт-Петербург)
Вим Дельвуа D11 (Санкт-Петербург)
Джейн Грийер, Людмила Белова. Acqua Vita. Короткое путешествие (Санкт-Петербург)
Человечество: версии и перверсии (Берлин)
Создание искусства (Франкфурт-на-Майне)
Моника Бонвичини/Том Бурр (Мюнхен)
Джеймс Таррел. Второй ветер (Монтевидео)
Эдвард Тафт. Глядя вокруг (Риджфилд)
КНИГИ
Евгения Гершкович. Агитлак
*материал публикуется без сокращений
