РОЙ ЭСКОТТ: РЕАЛЬНОСТЬ И СОЗНАНИЕ
Искусство — составная часть Изменчивой реальности, считает англичанин Рой Эскотт (род. 1934), один из пионеров кибернетического и информационного искусства. Ещё в 1960-х годах он начал осваивать пространства на стыке разнообразных художественных практик, новейших технологий и экспериментов в области расширения сознания. Эскотт изобрёл телематику (телекоммуникация + информатика) — «интегрированные средства обработки и передачи данных». Наряду с большой теоретической работой, он реализовал множество сетевых, интерактивных и телематических проектов.
Вы известны как пионер интерактивного, кибернетического и телематического искусства. Как Вы определяете — что такое телематическое искусство? Какое место оно занимает в художественной системе, или оно — за пределами системы?
Телематическое искусство — агент сознания, оно часть эволюции сознания. Телематическое искусство включает в себя коммуникацию на расстоянии, распределённое присутствие, связь сознания-с-сознанием, интенсивное ассоциативное мышление и, таким образом, более глубокую интуицию. Оно в основе своей интерактивно и трансчувствительно (transentient): по большому счёту всё это связано с сознанием. Здесь проблематизируется восприятие, процесс познания и наше чувство пространства и времени. Телематика является основополагающей для всех новых медиа-искусств, как в процессе создания, так и в их конечной структуре. Телематика позволяет нам напрямую включаться в нашу собственную трансформацию и производит качественное изменение в нашем существовании. Сегодня мы постепенно всё больше вовлекаемся в создание множественных имиджей, множественных идентичностей, которые будут развиваться вне сценариев «второй жизни» и социального окружения, в нано-мир, который, возможно, всего лишь чуть дальше, чем в паре десятилетий от нас. Наша новая способность кибер-восприятия (cyberception) — искусственно обогащённое взаимодействие восприятия и познания — включает трансперсональные технологии глобальных сетей и, в более общем смысле, трансмедиальные технологии (или средства). Телематическая культура заинтересована в глобальных связях людей, пространств, но, прежде всего — умов. Она ведёт нас к коллективному интеллекту планетарного «гиперкортекса». Искусство — прежде всего, дело сознания; без духовного измерения оно иссякает. Художник, работающий с цифровыми технологиями, всегда должен задаваться вопросом: «Есть ли любовь в телематических объятиях?»
Что Вас наиболее интересует в этой области?
Мой поиск — духовный, это попытка глубже проникнуть в сознание, течь вместе с Дао. Но это и бесконечное стремление размышлять, стараться мыслить вещи в бытии. Специфика технологии — второстепенна: вот почему мне столь же интересна айяуаска (напиток, оказывающий психоактивный эффект, изготовляемый жителями верхней Амазонки.), сколь и телематика. Определённого рода влажно-медиальный (moistmedia) органицизм — вот что я поддерживаю; сухая дигитализация сама по себе мертва. Я скорее синкретичен, чем «сократичен» в своём мышлении. На глобальном уровне, мне интереснее связи умов, чем близость тел; на личном уровне — любовь, свет, расширение возможностей чувственного восприятия.
В чём суть взаимоотношений между искусством и технологиями?
Эти взаимоотношения имеют мало общего с технологией как таковой. Я бы хотел, чтобы мои технологии были настолько малозаметными, насколько это возможно. Для меня это всё средства для преобразований, являются ли они алхимическими, соматическими, цифровыми или фармацевтическими. Случайность и изменение, связи, сакральные пространства, объединённые в сеть, расширенные возможности чувственного восприятия (однажды я назвал это «псибернетикой» (psibernetics)) — вот что составляет общие правила мотивации для меня.
Почему Вы подчёркиваете интерактивный аспект в Ваших произведениях?
Наиболее важны для меня изменения и случайные события; когда интерактивные системы «открыты», эти свойства проявляются. Интерактивность даёт искусству практику расширения сознания и возможностей органов чувственного восприятия, она раздвигает пространство действия межличностного и, до определённой степени, социального.
Каковы цель и основания экспериментов, которые Вы проводите, и в науке и в искусстве?
Мне интересно работать «поверх барьеров», за пределами традиционных знаний, строить новые реальности, формировать новый язык и новые практики. В моём видении, искусство должно обогащать мир, который фундаментально изменился с тех времён, что отражены в классической и модернистской культурах. Надо признать, что наша планета — телематична, наше сознание — технично (в широком смысле), возможности нашего чувственного аппарата — расширены, наша идентичность — множественна, наше «я» — трансчувствительно, наше тело можно преобразовывать, искусство — синкретично, и наша реальность — изменчива и непостоянна.
Заинтересована ли наука в Вашем экспериментальном искусстве?
Наука нуждается в искусстве больше, чем искусство в науке. Западной науке препятствует её настойчивый материализм. Она не может совладать с субъективным опытом. Она цепляется за предрассудки эпохи Просвещения о природе реальности и своей собственной сути. Искусство сегодня настолько же вовлечено в «эксперимент», насколько и наука. Художественная практика и экспериментальная работа формируют континуум. По сути, эти понятия являются, в лучшем смысле, равноценными. Как художники-исследователи, мы должны любой ценой избегать умертвляющего эффекта туннельного зрения методологий гуманитарных исследований, равно как и слепой «рациональности» и материалистического фундаментализма институциональной науки (как, например, исследователи квантовой физики отрицают онтологические последствия их ремесла). Художественное исследование должно быть ничем не ограниченным, размышляющим, предчувствующим и провидческим. Ему следует мыслить неординарно, искать подвижек в сознании, чувствах, и пространства для действия за пределами изначальной рамки исследования. Художественое исследование должно порождать свои собственные правила; художник как исследователь формирует знание новыми способами, творить новый язык, новые системы координат и точки отсчёта. Новые системы и поведение. Художественное исследование должно быть нелинейным, ассоциативным, рискованным, связующим, трансформативным, равно как и интеллектуально, эстетически и даже духовно побуждающим (требующим напряжения). В телематическом, гипермедийном смысле «сознание бабочки» (высмеивавшееся в викторианскую эпоху и в дряхлой глуши старых университетов, где доминирует туннельное зрение) — прекрасная вещь.
Как Вы считаете, оказали ли Ваши работы какое-либо влияние на технологии?
Хотя такие инициативы, как программа Xerox PARC «Художник-в-резиденции», действительно ведут к технологическим инновациям, они очень редки. Возможно, есть обратная связь с технологическими исследованиями у работ, показанных на фестивале Ars Electronica в Линце, или, например, показов ZKM в Карлсруэ, хотя это можно оспаривать, тут мало прямых свидетельств существенного влияния. Я, тем не менее, считаю, что действительно открытое, несдерживаемое условностями исследование художников должно формировать атмосферу или интеллектуальную рамку для появления инновативного мышления и творческих позиций, что может способствовать возникновению новых идей во многих областях, очевидно не связанных с искусством. Безусловно, то же относится и к технологиям.
Есть ли у экспериментального искусства особая миссия?
«Я размышляю, следовательно, существую». Наша роль, как художников, — поддерживать и сохранять искусство в качестве посредника изменений и трансформаций, как на индивидуальном уровне, так и в обществе в целом. «Художник» — ярлык, который даёт свободу, право жить исключительной жизнью, преступать ортодоксальность мыслей и бытия. Искусство всегда пытается идти дальше, выйти за свои пределы: художник — это сверхчувственная натура.
Беседовали Леонид Лернер и Даша Барышникова