ЗЕМЛЯ ЗЕЛЁНАЯ, ИЛИ ОЩУЩЕНИЕ ТВОРЕНИЯ
Старая мастерская Константина Батынкова (род. 1959) в подвале на Электрозаводской была завалена всевозможным хламом. У стены громоздился неподъёмный типографский станок, оставшийся от прежних хозяев, на столах и ящиках возвышались неровные стопки рисунков и внушительные штабеля картин. Там было комфортно выпивать и беседовать. Новая мастерская — в обычной московской «однушке» на окраине — совсем другая. Светлая и пустая. Высоко над землёй. В ней хуже пьётся. Но Батынков — ничуть не изменился: он всё так же безостановочно выписывает акрилом на холстах, листах бумаги и оборотках со старыми эскизами общечеловеческую детскую дребедень: самолётики и подводные лодки, штурмующих замки человечков, динозавров и роботов, автокатастрофы и партизан. Он, как обычно, улыбается сквозь усы и притворяется, что ему — всё равно.
МОТИВАЦИЯ
Ты как-нибудь сам для себя объясняешь все эти сюжеты с бесконечной «войнушкой», мельтешением человечков — то ли играющих, то ли на самом деле сражающихся? Ты как будто пытаешься эти образы из себя выпихнуть, а они всё не выпихиваются… Точнее — лезут и лезут…
Это картинки из детства. Я книжки про все эти танки-самолётики как покупал, так и покупаю. Их сейчас какое-то невероятное количество издаётся. И вся эта военная история, она в книжных магазинах, наверное, только кулинарии по популярности уступает…
Всё время хочется объяснить, но у меня нет никакой мотивации. Я просто не знаю, чем ещё заняться. Ну, приятно вот картины рисовать, тактильные ощущения. Для меня сейчас главная мука — написать какую-то заданную серию. Задумали год назад выставку про парады, мне казалось, сейчас нарисую. А нарисовал три картины — и мне дальше не интересно про парад.
Полное счастье — это когда ты начинаешь рисовать картину и не знаешь, чем она закончится. Это такое болезненное ощущение творения, которое и привлекает.
Нарисовал дерево, понял, что мне дерево не надо, перевернул, потом кораблик-самолёт, потом отложил на месяц. Через месяц вынул, смотришь — вроде ничего больше не надо, потом раз — какую-нибудь лошадку или человечка добавил.
Такой тип рисования возник в какой-то определенный момент?
Он всегда был… Меня к этому тянуло всю жизнь, но во время «митьковской» деятельности меня за это ругали друзья авторитетные —Шинкарёв, Флоренский, Полисский… Потому что мы стояли как бы в самой природе, рисовали пейзажи какие-нибудь, а у меня в этом пейзаже всё равно самолёт появлялся, которого там нету — мне говорили: давай, закрашивай. А мне «просто пейзаж» не очень интересен. У меня там то летом снег пойдёт, то ещё чего-то такое…
Когда ребёнок рисует картину, он участвует в её пространстве, он там действует. Когда ты рисуешь, ты со стороны смотришь или внутри присутствуешь?
Присутствую, конечно… Честно говоря, я не знаю, как это описать. Вот как музыкант: он сочиняет музыку, он цепляется и не отдаёт себе отчёта… Я могу сейчас чего-то там соврать, что, мол, я хочу… Да я, собственно, ничего не хочу. Я, собственно, просто не знаю, что в этой жизни делать. А пить, курить и трахаться беспрерывно я не могу уже в силу возраста.
Да… Но у тебя же принцип открытой картины, туда же можно войти?
У нас цитата была любимая: хорошая картина — та, в чью рамку хотелось бы войти и там существовать. Не помню, кто сказал… Она, по сути, верна. Но Гойя или Босх — не дай Бог туда куда-нибудь залезть.
У тебя одновременно картина — форма спасения? Ты спасаешься, когда туда уходишь?
Меня в последнее время вообще мизантропия захлестнула. Я перестал куда-либо ходить. Сижу в мастерской. Полежу на диване, почитаю, купил вот себе всё кино мировое на dvd. Хорошей музыки. Хорошо бы на дачу, но не получается пока.
Этот ворох картинок, кадров, звуков — он непосредственно влияет на появление какого-то мотива, композиционного сюжета?
Да нет. Музыку перестаёшь слушать на двадцатой минуте. Слышишь вообще только плохую музыку, когда она раздражает. А включил mp3 какой-нибудь, джазовую классику, 72 альбома, он месяц у тебя играет — уже не понимаешь, какая там музыка, внутри неё сидишь…
Ты говорил, тему тебе как будто извне кто-то задаёт. А изнутри бывает?
Непонятно. Есть у меня цикл такой — снег убирают. Смотришь в окно — мужики с лопатами, вот и всё. Собаки бегают. В нашем в районе реально бегают стаи собак. У меня самого собака. И снег идёт…
ПАРАДОКСЫ
Твоя культурная память связана с детской литературой. В детстве ты какие читал книжки?
Хорошие. «Таинственный остров», с замечательными иллюстрациями. Любимая книжка. Все эти воздушные шары… «Три мушкетёра»… Потом фантастика началась, потом — самиздатовские книжки.
В этой литературе всё сгармонизировано, согласовано, а в твоём искусстве часто скрывается парадокс. Появляется ракетная установка, люди мирные ходят — есть ли там конфликт? Или в этом нет ничего агрессивного, ничего страшного?
Ничего страшного. Я живу рядом с ТЭЦ, она хуже, чем ракетная установка. Или антенны мобильной сети — излучение чудовищное. Ходим и не замечаем, а я стал замечать.
Мои ощущения парада на Красной площади — такой же, как ты говоришь, парадокс… Я сам участвовал в параде в честь пятидесятилетия пионерской организации, нас два месяца мучили репетициями. А потом перед мавзолеем играли в баскетбол. Был спортивный парад, по кругу ездили велосипедисты, боксёры боксировали, девушки хула-хупы крутили. А нам выкатили площадку баскетбольную, и мы минут пять играли. Два месяца репетировали, чтобы у нас мячик не укатился — там же брусчатка. Но он всё-таки укатился.
Сильный стресс?
У нашего тренера было ощущение, что сейчас нас всех расстреляют! 1972-й год, кажется. Мне было лет четырнадцать… А потом я Ленина рисовал на Красной площади к 1-му мая в 1980-м. Четырёхметрового, с кепкой. Пострадал, между прочим, за творческую инициативу: мне главный районный художник дал эскиз чёрно-белый, только бантик красный. А я думаю: а чего это он у меня чёрно-белый, дай-ка я его цветным сделаю. Ну, и нарисовал ему костюмчик коричневый, лицо цветное. И за сутки до демонстрации приезжает главный художник принимать работу. Такой крик стоял, что ночью ещё пять художников пригнали, и Ленина переделали, как по эскизу надо.
…Но ты сегодня вернулся к тональному искусству.
С цветом всё проще. У меня десять лет была мастерская в подвале. Сначала я рисовал там цветные картинки при дневных лампочках. Потом их вытаскиваешь на свет — и они все как бы линяют. Ну, и чёрно-белое раз нарисовал… Я всё равно потом пытался что-то цветное делать. Сейчас у меня уж год светлая мастерская, цветное стало появляться. Чёрно-белое — это как отторжение у фотографа, потому что мир стал очень цветным. Компьютер, монитор, телевизор, реклама — всё это вокруг нас находится, всё это такое яркое, цветное. Поэтому хочется так вот… Все фотографы пытаются ч/б снимать. Мне, честно говоря, вообще всё равно: цветное, не цветное.
ТЕХНИКА
Сколько ты обычно делаешь работ в серии?
Ну, когда есть сроки, выставка… Сколько успел, столько и сделал. Забрали — и слава Богу. Ещё у меня странность появилась: я не могу с собственными картинками существовать. У меня постоянно должна быть пустая мастерская. Сделал выставку — всё увожу и обратно не привожу. Если картинка зависла, и я вижу, что она плохо нарисована, я начинаю что-то там красить по ней, и ещё хуже становится.
А на выставке нет желания исправить?
Желание возникает, но уже по рукам дадут. Вообще, мне мало что своё нравится. И я не кокетничаю. Раньше у меня на каждом холсте картин по сто было разных совершенно: холстов мало было, и там слой на слой… А сейчас — не нравится, ну и ладно. Люди поживут с ними и выбросят. Я нетленок не создаю…
С нетленками, кстати, была история. Стояли мы как-то с Димой Врубелем и Лёшей Тараниным в очереди. Краски по талонам были в 1991-м году. Стоишь целый день в очереди: белила завезли в ларёк на Беговой. Пока очередь идёт, все пьют. Перед нами такой дедушка. И он говорит: «Валя, мне, значит, три того, три умброчки, пять тюбиков этого и, три тюбика земли зелёной». Ему в ответ: «Иван Иваныч, нет земли зелёной!». Он сразу за нитроглицерин: «Как нет! Как же я буду…» И потрясённый ушёл. Я думаю, что за «земля зелёная»? Приехал домой, смотрю в справочник «Академии художеств»: есть такая краска, Подольский завод, с одной звёздочкой. Ей, оказывается, Суриков грязь под ногтями рисовал. Представляешь? А человек чуть не помер: как это, нет краски? После этого мне попался, когда я в первый раз в 1991-м за границей очутился, «ташеновский» какой-то альбом. Там были фотографии — художники ХХ века в своих мастерских. Все рисуют со строительными ведрами, акрил — никто из тюбиков не рисует. Каким-то дерьмом пишут, мешают тушь с маслом… И когда я стал обращать внимание на все эти подписи под иллюстрациями: акварель, тушь, масло, нитрокраска, уголь, карандаш и чернила. Смешанная техника. Это же вообще всё разваливаться должно.
А у тебя есть твой личный, типичный, традиционный набор красок?
Акрил! Быстро сохнет, водой разводится. Не воняет. Главное, чтобы быстро сохло, чтобы следующий слой можно было положить.
Возникает ли у тебя желание представить реальность не в картине, а в прямом пространстве? Ты в солдатики играешь?
У меня есть набор солдатиков. И бумажных. Я пытался их клеить, но у меня темперамент. Хочу всё немедленно видеть. Когда ребёнок был маленький, я ему купил клеющиеся модели, сам всё это очень плохо клеил, плохо раскрашивал. Хочется в прямом пространстве, конечно… Хотел замок сделать, на даче лежит… Мосты купил, рыцарей, всё это раскрасил, сам играл.
Может быть, какую-нибудь инсталляционную детскую игру сделать?
Я думал про это, но меня сразу ломает: не хочу прорабом на стройке быть, как Коля Полисский, как Саша Пономарёв… Очень сильно трансформируется замысел, когда ты сам не можешь сделать «от и до» руками. Любое корпоративное, коллективное творчество — в нём очень много внешних влияний, как в кино.
ПРОЦЕСС
Ты смотришь кино, слушаешь музыку, а в плане искусства на тебя кто-то повлиял?
Безусловно. Я влияниям очень подвержен. Мне сейчас очень нравится Питер Доиг. Но я борюсь с его влиянием. Мне хочется такие же картины, как он, рисовать, но не надо. Зачем? Я его увидел случайно, тут же пошёл книжку купил. Раньше я бы тупо срисовывал. Как Кошляков у Кифера, Кантор у Кирхнера. Ну, у Кифера и я срисовывал…
Вот сейчас, допустим, исчерпана тема какая-то. В каком состоянии ты находишься?
А мне всё равно. Я рисую каждый день. Если я сегодня не порисую — день зря прошёл. Я утрирую, конечно, всё равно есть какие-то дела. Посмотрю кино, почитаю, полежу на диване.
Какой у тебя был последний рисунок? Сегодня утром?
Голых тёток рисовал! На заказ. Ну, не заказ, желание. Я как-то этого всего очень стеснялся, вроде неприлично. Галеристка из Вены попросила. Она случайно наткнулась на рисунок голой тётки какой-то, что для меня нехарактерно. У неё в галерее покупатели чуть не подрались из-за него. Она говорит: я приеду через месяц, нарисуй голеньких! Я отвечаю, только в Москве никому не показывай, увози к себе, а то неприлично.
Ты фотографировал одно время, даже выставлялся. А потом перестал. У тебя конфликт с реальностью, присутствующей в фотографии?
А мне скучно в этой реальности. И всё время хочется какой-нибудь вертолётик подрисовать. Парашютиста там, лыжника летящего.
Тебе необходимо действие. Ты и спортсменом был…
В баскетбол играл — за юношескую сборную, за «Динамо», в Высшей лиге. Я бы так и играл в баскетбол, но у меня травма позвоночника была. Пришлось в художники податься. Счастливых спортсменов вообще не бывает, они плохо кончают все. С травмами. До 51 года из нашей сборной юношеской шесть человек умерли. Сердце.
ЖИВОПИСЬ
Ты удовлетворён тем, что делаешь?
Нет, я не удовлетворён, я понимаю, что ничего изменить не могу. Я удовлетворён тем, что реализую какие-то свои таланты, способности. Но то, что это не Вермеер, я прекрасно понимаю и очень переживаю по этому поводу. Есть такие мастера даже из ныне живущих. Булатов, например. Я сходил на его выставку в Третьяковку, потом неделю водку пил. У меня было сильное потрясение.
Есть же просто органическое существование…
Вот, Лёня Тишков — у него эксперименты, он ищет как бы. А я уже не знаю, буду ли я чего-то искать, мне неинтересно. Я буду рисовать. Потому что я могу с этим справиться по факту.
Живопись — вещь самоценная. Как литература. Всегда есть надежда, что какая-нибудь чакра откроется, и ты что-нибудь нарисуешь.
То, что ты делаешь — это живопись?
Я всё время рисую, но это не совсем живопись. Периодически занимаюсь живописью, но это не для широкого зрителя, потому что не очень получается. Не получается то, что хочется.
Живопись переживает эволюционные формы. Сегодня она естественно существует или умирает? Может ли живопись выражать себя в настоящий момент как живопись?
Может. Это степень свободы. Потому что всё остальное — например, компьютерное рисование — несвобода. Я ведь работаю уже давно как иллюстратор и замечаю, что художники, которые стали пользоваться компьютерными программами, стали хуже рисовать. И без компьютера не могут. Там линию провёл неправильно — стёр, мышкой фон покрасил. А руками уже ничего не получается. Эту степень несвободы видно в журнальных иллюстрациях: можно имена менять, а картинку оставлять. Это всё — компьютер.
Появляются новые материалы, новые возможности. Вот акрил, например. Это же новый материал. Им можно как акварелью рисовать. Возникают всякие там новые латексы… Я названий не помню, но мне иногда интересно с этим говном поработать. Все эти рельефные пасты… Я на обоях стал рисовать — такой странный эффект. Будут и другие материалы, это бесконечная история. У меня убеждение, что живопись никуда не денется. Это на сегодняшний день самое низкобюджетное искусство. У писателя бумага и карандаш, у музыканта пианино раздолбанное или гитара, а вот всё остальное — небюджетное.
АКТУАЛЬНОСТЬ
Живопись сегодня может выразить так называемую «картину мира»?
Да. К тому же есть много художников, просто любящих рисовать, Любаров, например. Он совершенно вне контекста. Есть такие художники, и они будут появляться. А им ничего не нужно — ни кураторы, ни выставки.
Ну, а сама проблема, которая определяет актуальность?
Это придуманное. Как статистика, что положить на полку. Любаров неактуальный?
Любаров всё-таки использует то, что давно отработано — это импровизация на языке наива…
Да ничего он не отработан! И появятся ещё, и каждый раз это будет что-то другое. На биеннале в «Гараже» был Александр Лобанов, примитивист из Ярославля, я давно его люблю. Он убил Пепперштейна, потому что здесь настоящая вещь, а там симулякр, фига в кармане, плохо нарисованная, да ещё и плохо придуманная. А тут — настоящий е…нутый!
Жан-Юбер Мартен на этих сумасшедших и погорел. Он в 1989-м году в центре Жоржа Помпиду сделал выставку «Маги Земли», соединил авангардное искусство и художников архаического толка.
То есть шаманов… И шаманы победили.
Шаманы победили, но его сняли после этого с должности директора…
….потому что наши фраера не выдерживают рядом с настоящими сумасшедшими.
Какие книги ты сейчас читаешь?
В последнее время у меня зрение стало садиться. Прежде я ездил в мастерскую по три часа день и читал в метро. А сейчас хожу пешком и читать стал меньше.
У меня сегодня иной интерес, я периодически хожу на выставки, всё смотрю. Есть любимчики, есть нелюбимчики. В основном живопись. Меня интересует её сохранение, поэтому я стал обращать внимание на рисующих. Марлен Дюма… Она очень хорошие вещи делает, я её переживаю очень близко. В ней есть главное — как бы между прочим, как рисунки на полях.
Но она тоже как бы выпадает из мейнстрима, её искусство — пограничное.
Да и плевать на это. Что ей нравится, то она и делает. Пишут, что актуальность в том, что она срисовывает с фотографий, а ей так просто удобнее. Она естественна, существует сама по себе.
А Зигмар Польке, который также тебя интересует? Он же работает с разными технологиями, более усложненными, чем Марлен Дюма.
У Польке видно, что живопись для него — самоцель. Он начинает лист, перевернул, потекло сверху вниз. Приклеил какие-то фотографии, потом их заклеил. Зачем он приклеил тогда? Ещё перевернул. Кляксы потекли не так, а так. По трафаретам потом… Это самоцель, это просто часть его жизни. Ему настолько в кайф работать с материалами, с текстами.
Может, это свидетельство, что старые технологии всё-таки начинают вымирать? Это уже не картина как таковая, а некий объект искусства…
Живопись всё время трансформируется. Сначала была античная живопись, связанная с философией, потом средневековье, фрески, потом переродилась ещё во что-то, стала совсем личной, появился автор.
Живопись меняет форму, материю свою, но сама остаётся?
Я считаю, что прикосновение художника — это и есть живопись. Компьютерное рисование, возможно, тоже может быть живописью. Просто я не в этой теме, но, наверное… Анимация тоже. Анимация — это сразу бюджет, продюсеры, и художник теряет связь с процессом. Вот сейчас в «Гараже» экспозиция Ротко. Прежде он мне нравился, теперь боюсь даже туда ехать. А раньше из абстрактных художников самый любимый был. Такой структурный… У меня к абстрактному отторжение какое-то давно уже. Ну пятнышки и пятнышки. Нет содержания. И формально просто. Мне кажется, абстракция — тупик живописный.
Какая-то узнаваемость должна быть. Вот, ты приходишь, видишь картину и понимаешь, что это про тебя. А Ротко не про меня. И ни про кого. Ну просто не моё.
В Ротко сохранился внутренний образ. Его идеальный мир — капелла в Хьюстоне, в Университете религиозных исследований.
Вот только Бога не трогайте, с абстрактными картинами и с орнаментами… Не было там его. Если мы по образу и подобию, всё должно быть конкретно. А то получится, как у Бори Марковников: у него всю жизнь синее — божественное, вертикаль — горизонталь… Зачем всю жизнь этим заниматься? Я тоже был учеником Саши Юликова, пять лет сидел у него в мастерской и на заре юности перепил много водки со всем этим кругом наших… абстракционистов. Хорошие люди. А Юликову я теперь враг, я предал абстрактное искусство и променял на всякую дребедень.
На самолётики!
Да. Когда Юликов был один, это ещё ничего. Но когда приходили Панкин, Белютин, Олег Светлицкий… И Марковников был очень активным. И чем кончилось? Ходит в баптистскую церковь, с ним разговаривать невозможно. Я смотрю вокруг — все хорошие художники, но аспект Бога… Это совсем другое.
Беседовал Виталий Пацюков